Тут-то и произошло второе преображение — богатырского коня в конька-горбунка. Он весь сжался, тряхнул гривой, махнул хвостом и исчез — и вознесся уже кукольным, лихим, беспечным, с огромным горбом. («Героическо-величавый облик не принес удачи, — записал Денис, — может быть, уродец-чудак, весельчак-озорник будет удачливей?») Может быть. Но это еще з а п о в е д а н о. А пока вновь возникла мелодия движения, тревожная и печальная вместе. Что будет — неведомо, впереди — неизвестность, сейчас — одиночество. Эта тема дороженьки, тема странничества, видимо, уже тогда жила в подсознании Дениса Мостова. Сравнительно скоро, как мы убедимся, она станет едва ли не главной нотой в той песне, которой он нас одарил.
Спектакль имел настоящий успех. Дениса долго не отпускали со сцены. Когда занавес наконец закрыли и Денис пошел к выходу, в коридорчике, примыкавшем к сцене, его остановил темноволосый смуглый человек с красными руками, вылезавшими из коротковатых рукавов. Глаза его извергали пламя, с губ срывалась невнятная речь. Это был Фрадкин. Тут же, прислонясь к стене, они начали свою беседу, и Денис опоздал на вечеринку, которую по случаю премьеры затеяли артисты. Впоследствии Денис вспоминал: «Мы столько важного сказали друг другу, я совсем забыл, что все меня ждут. Мы проговорили два часа, и я не заметил, как они пробежали. Что нам время — мы дудино племя».
Первое признание твоего труда не забывается, как первое признание в любви, которую ты зажег в чьей-то душе. И в том и в другом случае это награда, но если во втором вы ей ничем не обязаны, так уж сошлось, вы оказались выбранной (не всегда заслуженно), то в первом — ее значение исключительно важно. Она означает, что ваши сознательные и целеустремленные усилия не прошли бесследно, они поняты, приняты, оценены. Сколько дарований засыхали без своевременной похвалы, неуверенность почти всегда сопутствует дебютанту, она тем неизбежней, чем требовательней он к себе.
Я не видела людей, для которых признание не было бы важным. Можно не подчеркивать своей зависимости от него, поднабравшись опыта, многие осваивают эту науку, но и здесь не все обстоит так просто, — нет зрелища более жалкого, чем в тайне заискивающее высокомерие. Разумеется, дисциплинировать себя необходимо, опасно терять почву под ногами из-за каждой улыбки или гримасы, но художник изначально зависим. Он трудится не в пустоте и в надежде на отзвук.
Бывают монашески суровые натуры, в своей келье они озабочены лишь тем, чтоб излиться, все остальное — не их забота. Это особый, редкий вид избранничества, и я склонна согласиться с тем, что люди высшего порядка остро чувствуют прелесть безвестности, все знают, как мало думал Тютчев о том, чтобы слово его было услышано возможно большим числом людей. (И — все же! Его лишенное всякого пиетета отношение к своему творчеству всегда казалось мне слишком подчеркнутым. Не мог он не понимать собственного значения, да ведь надо было защититься от непонимания других, он и сделал это, причем самым достойным образом.)
Но и служитель пера чаще всего рассчитывает воздействовать на умы и души. Трудно при этом — да и надо ли? — оставаться равнодушным к людскому отклику.
Что ж говорить о режиссере, для которого сценические подмостки — его гладиаторская арена, кого зритель волен казнить или миловать? И что, тем более, сказать о Денисе, который и сам еще не знал, вправе ль он назвать себя режиссером? Возможно, он просто выручил театр, пополнил репертуар «детским спектаклем», дилетантски «развел» актеров, дилетантски слепил мизансценки да еще вписал где-то отысканные или присочиненные тексты, чтобы придать композиции стройность? Нет, решительно все это чистейшая любительщина, упражнения кустаря.
И вот, точно чертик из шкатулки, выпрыгивает смуглый человек с безумно выпученными глазами, с красными руками, торчащими из рукавов, не по размеру коротких, и, схватив тебя в темном коридоре за пуговицу, начинает яростно и безудержно выплескивать свое восхищение. Было от чего почувствовать себя счастливым, забыть обо всех и обо всем!