Нельзя сказать, что этнограф был наделен большим обаянием, скорее наоборот, его бьющий через край динамизм вызывал раздражение, но неблагоприятное впечатление уравновешивалось той притягательностью, которую излучал Денис. Есть люди, которым трудно отказать, и, думаю, вы со мной согласитесь, что Мостов принадлежал к их числу. В его присутствии запущенный на все обороты фрадкинский маховик работал не вхолостую. Добавьте вновь составленные письма и обращения, украшенные вереницей громких имен, примите в расчет, что особо мощных претендентов на освободившиеся хоромы, в сущности, не было, и чудо свершилось — у «Родничка» появился свой дом.
Однако до поры до времени этот дар судьбы был скорее символом, нежели реалией. Совершенно неясно было, как сделать из этой конюшни театр. Но Денис оказался не одинок. Рядом объявились добровольцы-художники и добровольцы-архитекторы. Был составлен очень простой, очень экономичный и вместе с тем остроумный проект (впоследствии это признал сам Багров), все артисты проводили свое свободное время на строительной площадке (слишком громко сказано, но все же известная перестройка понадобилась), мыли полы и окна, красили стены, устанавливали кресла. Им помогало множество молодых волонтеров, страстных приверженцев «Родничка». В итоге удалось вместиться в отпущенные, весьма скромные средства.
Фойе было узенькое и короткое, напоминало отрубленный шланг, гримуборных выкроили лишь две — мужскую и женскую, в остальных комнатах разместились кабинеты — один побольше, принадлежавший Денису, который воплощал верховную власть, являясь одновременно и директором и главным режиссером; другой, совсем маленький, был отдан его заместителю, старому театральному администратору, удалившемуся было на покой, но потянувшемуся к новому делу; обе комнаты разделял закуток, в котором должен был находиться секретарь. Было еще одно крохотное гнездышко, в котором, после того как туда были внесены стол и шкаф, мог помещаться лишь один человек; этот странный ящик отдали Фрадкину, учитывая, что основная его деятельность протекала вне «Родничка». Денис рассказывал, что он умолял Фрадкина отказаться от шкафа, с тем чтобы в комнату мог войти какой-нибудь гипотетический посетитель или собеседник, но Фрадкин проявил редкую непреклонность, заявив, что без шкафа он не может исполнять свои обязанности. При этом он был так патетичен, что о возражениях нечего было и думать. Шкаф занял остаток скудной площади, а Фрадкин с превеликим трудом пробирался за стол.
Остается сказать о зале. Это была скорее огромная комната, в которой, впрочем, разместилось более трехсот стульев; пространство меж сценой и первым рядом было скорее воображаемым и сама сцена была небольшим возвышением почти без глубины. Бедность театра, казалось, бросалась в глаза. И вместе с тем рождалось непонятное чувство уютности, скажу больше — обжитости. Было похоже, что люди поселились здесь давным-давно, с течением времени им, правда, пришлось подтянуть пояса, сводить концы с концами стало трудней, но они тщательно следят за своим домом, здесь всегда чисто, всегда прибрано, на всем печать пустившей крепкие корни жизни.
Удивительно, что это ощущение возникло уже при первом знакомстве. Денис устроил своеобразную экскурсию в новое помещение, которое он задумал торжественно открыть «Странниками». Уже кончался октябрь, стояла дурная слякотная погода, томило предчувствие долгой изнурительной зимы, но здесь, в древних стенах, древних, несмотря на свежую краску, было неожиданно тепло, укромно, общая миниатюрность настраивала на домашний лад, мне показалось, что я пришла в гости к старым друзьям. Мне даже вспомнились две старушки, которых я иногда навещала, их прочный старомосковский быт с его благородной ветхостью. Странной была эта ассоциация в молодом театре, только начинавшем свою жизнь: то ли замоскворецкие переулки за окном навеяли мое настроение, то ли сам чудом выстоявший теремок, со всех сторон стиснутый великанами?
В этот вечер народу было немного («Придут самые близкие», — предупредил Денис. Впрочем, мне он разрешил привести кого я хочу — я пригласила кроме отца Ганина и Бурского). Были, естественно, Ростиславлев, Камышина, поэт Иван Евсеев и художник Корнаков — последний, кстати, участвовал в создании проекта, а также всего облика театра. В фойе висели очень симпатичные пейзажи — как выяснилось, художник был почти земляком Дениса, родители его по сей день жили в Болхове. И на холстах были чаще всего эти милые Денисовой душе места: лесное хвойное царство, лесные пруды, лесные мшистые болота, багульник и брусника. Впрочем, Корнаков был известен и как портретист, поэтому не случайно то тут, то там на меня смотрели суровые обветренные лики пожилых людей — по их твердым опытным глазам можно было понять, что они прожили нелегкую жизнь. Я сразу решила, что это знакомые и близкие художника. Я спросила его об этом, он подтвердил мою догадку.