Почему лента на невесте, что означает «дивью красоту», черного цвета и загибается, словно хлыст? Почему у каждого гостя того же цвета и формы свадебный бант на груди? Какой в этом смысл? И тут я вспомнила черный плат — черный клок в руке мила друга, которым он утирал молодцу мед на губах. Черный клок, черный хлыст, чертов хвост! Знак Злочастия!
В грозной, будто оскалившейся тишине прозвучал вкрадчивый голос:
— Не хвались ты, молодец, своим счастием, не хвастай своим богатеством! Бывали люди у меня, Горя, и мудряя тебя и досужае, и я их, Горе, перемудрило, учинися им злочастие великое…
И вот уж все миновалось, нет гостей, нет невесты, все будто сон, да то и был сон, первый вещий сон, привидевшийся молодцу. Каким же было преображение Горя-Злочастья на сей раз? Вновь неожиданным и вновь отвечавшим общему замыслу Дениса. В отличие от Несчастья, Злочастье всегда прельстительно. Оно манит призрачным исполнением желаний, оно сулит либо праздник, либо процветание. Всегда сулит и всегда предает. Вероломное, обманное, злое счастье. Пригож и светел был надежен друг, названый брат, еще надежней казались добрые люди, одни радости обещала невеста. Но все эти недолгие и зыбкие удачи, все эти счастья и счастьица оборачивались злочастьем, и тогда открывался второй и главный образ этого двуликого и двусмысленного спутника человеческого — образ Горя.
В этом неразрывном двуединстве роли были распределены раз и навсегда. Злочастье возносит, Горе развенчивает. Злочастье сеет иллюзии, Горе сталкивает с нагой и жестокой правдой. Злочастье и было той изначальной роковой ошибкой, тем сладким проклятием, что стали судьбой племени человеческа. Горе же — его искупление. В Злочастье — бесовский соблазн, в Горе — Суд. Вот почему первое всегда мнимо, а второе всегда подлинно. Первое ведет игру, второе предъявляет счет.
Поняв это, я уже не была удивлена, когда в первом вещем сне в образе Горя явилась Наташа Круглова. Я уже не воспринимала Горе как врага, и поэтому к совету мудрой женщины, которая «всех перемудрила», стоило прислушаться. А то, что высказало ее устами Горе, и впрямь заслуживало внимания:
— Откажи ты, молодец, невесте своей любимой; быть тебе от невесты истравлену, еще быть от тое жены удавлену, из злата и сребра быть убитому! Ты пойди, молодец, на царев кабак, не жали ты, пропивай свои животы, а скинь ты платье гостиное, надежи ты на себя гунку кабацкую…
Дальше следовали слова удивительные, то было истинное откровение, почти прозрение:
— Кабаком то Горе избудетца… За нагим-то Горе не погонитца. Да никто к нагому не привяжетца…
Какая проповедь отказа от благ, какой неожиданный способ «избыть горе»: отдай все — и спасешься, вот путь, вот выход.
Однако же не сразу можно стать вровень с такой мудростью, всей убежденности, заключенной в Наташе Кругловой, оказалось недостаточно. Молодец не поверовал. Да и как бросить все то, что гляделось таким прочным, завидным, отвоеванным у лиха?! Понадобилось новое, еще более действенное п р е о б р а ж е н и е.
Архангелом Гавриилом Горе молодцу явилося.
Архангел предстал в виде Николая Гуляева, и я вновь ощутила, сколько силы таится в этом невысоком человеке, — если решится он ее обнаружить, трудно ему противостоять. Денис безошибочно нашел исполнителя.
— Али тебе, молодец, неведома нагота и босота безмерная? На себя что купить — то проторится, а ты, удал молодец, и так живешь!
Что можно на это возразить? Он ли, молодец, не знал «великой леготы-безпроторицы», когда был наг, бос и сам черт был ему не брат? А Гавриил вразумлял терпеливо и неотразимо:
— Да не бьют, не мучат нагих-босых, и из раю нагих-босых не выгонят, а с тово свету сюды не вытепут, да никто к нему не привяжется — а нагому-босому шумить розбой!
Не могу отделаться от чувства, что Денис вел тут странную игру. Разумеется, Горе «излукавилось», приняв в первом вещем сне облик самой мудрости, во втором — явившись архангелом, но в чем погрешило оно против правды?
Разве не черным знаком были мечены и невеста и гости? Разве будущая жизнь с этой белотелой квашней не означала медленной смерти — удавки? («Быть тебе от тое жены удавлену, из злата и сребра быть убитому!»)
Безусловно, не явись Горе в двух вещих снах, молодец и не узнал бы о той угрозе, которую несло в себе его сытое беспечальное житье-бытье, и может быть, впрямь неведенье нам радость, а всеведенье — Горе? Но я уже смутно догадывалась, что для того существа, которое воплощал Прибегин, эта блаженная слепота была хуже самой злой муки — на иной лад настроил неведомый настройщик эту душу.
Нет, все было верно и неизбежно: и мудрость в Наташином обличье, и нежданно возникший Гавриил. Было преображение, но не ряженость, было новое лицо, но не богохульное лицедейство. Недаром же смолчали и юродивые, и скоморохи, и монахи, а с ними и тот, кто «в начале века сего тленнаго» разгневался на племя человеческо.