Аффектация учености у художников. Шиллер, подобно другим немецким писателям, думал, что если человек обладает умом, то это дает ему право писать импровизации на всевозможные сложные предметы. Его прозаические сочинения служат во всех отношениях образцом того, как именно не следует трактовать научные вопросы эстетики и морали; притом сочинения эти представляют опасность для юных читателей, так как последние, изумляясь Шиллеру как поэту, не отваживаются низко судить о нем как о мыслителе и прозаике. Искушение, которому так легко поддается художник и которое заставляет его вступать в запретную область, чтобы оставить и свой след в науке – причем самый способный наименее всего удовлетворяется своим ремеслом и своей мастерской, – это искушение увлекает художника так далеко, что весь мир узнает то, чего ему не следовало знать, а именно что мыслительная область писателя-художника очень тесна и что в ней нет никакого порядка. Да почему бы ей не быть такой? Ведь он не живет в ней!.. Если склады его знаний частью пусты, частью наполнены разным хламом – то почему бы и нет? В сущности, это даже пристало для художника-ребенка… Он слишком не приспособлен для усвоения самых элементарных научных приемов, не затрудняющих даже начинающих, – и этого ему нечего стыдиться! Зато он нередко обнаруживает немалое искусство в умении подражать всем ошибкам, всем научным промахам, неизбежным в сословии ученых, искренно веря, что если это и не самая суть дела, то, по крайней мере, кажется таковой. Смешнее всего в произведениях подобных художников то, что они, сами того не желая, пародируют ученые и нехудожественные натуры. Но раз он художник и только художник, то его положение относительно науки и не может быть ничем иным, как пародией.
124
Идея Фауста. Ничтожная швея обольщена и становится несчастной; виновник несчастия – великий ученый всех четырех факультетов. Да разве это могло произойти естественным путем? Нет, разумеется, нет! Без помощи черта великий ученый был бы не в состоянии совершить это. Действительно ли это величайшая немецкая «трагическая идея», как полагают немцы? Но для Гёте и такая идея казалась чересчур страшной. Его мягкое сердце побудило его перенести после смерти молоденькую швейку, «эту прекрасную, единственный раз забывшуюся душу», поблизости к святым. Даже великого ученого – «прекрасного человека» с «туманными стремлениями» – и того удалось ему вовремя переселить на небо, сыгравши в решительный момент злую шутку с дьяволом; там, на небе, любящие сердца снова встречаются. Гёте выразился как-то, что его натура слишком миролюбива для настоящей трагедии.
125
