Сентиментальность в музыке. Чем сильнее мы чувствуем влечение к серьезной и высокой музыке, тем больше по временам проявляется в нас склонность поддаваться очарованию музыкальных произведений противоположного характера, от которых мы окончательно таем. Говоря это, я разумею самые простые итальянские оперные мелодии; несмотря на однообразие ритма и наивную гармонию, в них как бы напевает нам сама душа музыки. Согласны ли вы, фарисеи хорошего вкуса, с этим или нет, но это так, и мне остается только задать вам эту загадку и самому немного помочь вам разгадать ее. Когда мы были еще детьми, мы впервые отведали сладость многих вещей, и никогда впоследствии мед их не казался нам таким сладким, как в то время: он манил к жизни, к долгой-долгой жизни, в лице и первой весны, и первых цветов, и первых мотыльков, и первой дружбы. В то время – это было, может быть, на девятом году нашей жизни – мы услышали и первую музыку; первую понятную для нас, такую простую и наивную, что она мало чем отличалась от бесхитростного мотива колыбельной песни. (К восприятию даже самых незначительных «откровений» искусства надо быть, однако, до известной степени подготовленным; никакого «непосредственного» действия искусства не бывает, как бы прекрасно ни толковали об этом философы.) Итальянские мелодии и напоминают нам о том первом испытанном нами музыкальном наслаждении – самом сильном в нашей жизни, – о чувстве детского блаженства, об утрате невозвратного детства, этого самого неоценимого сокровища. Мелодии эти затрагивают в нашей душе такие струны, которые под влиянием серьезной музыки едва ли в состоянии были бы звучать. Такая смесь эстетического наслаждения с нравственной печалью, которую принято теперь свысока называть сентиментальностью, соответствует настроению Фауста в конце первой сцены. Эта сентиментальность слушателей служит во благо итальянской музыки, которую тонкие ценители искусства, чистокровные эстетики, обыкновенно любят игнорировать. Впрочем, всякая музыка только тогда очаровывает нас, когда говорит с нами языком нашего прошлого; поэтому человеку, не посвященному в тайны искусства, старая музыка и кажется всегда лучше новой: новая музыка не пробуждает еще «сентиментальности», составляющей, как сказано, существенный элемент наслаждения для всякого, кто наслаждается ею не как природный артист, а как обыкновенный человек.
169
Как любители музыки. Наконец, мы любим музыку, как любим лунный свет. Ни музыка, ни лунный свет не вытесняют солнца; они только, насколько это возможно для них, освещают наши ночи. Но подшутить и подсмеяться мы все-таки можем над ними? По крайней мере, хоть время от времени и слегка? Над человеком на Луне! Над женщиной в музыке!
170
