Победа и рассудительность. К сожалению, и в эстетических битвах, которые художники вызывают своими произведениями и защитительными речами, верх нередко одерживает сила, а не рассудок. Теперь всеми признано за исторический факт, что Глюк был прав в своем споре с Пиччинни[67]. Во всяком случае, он восторжествовал в споре: сила была на его стороне.
165
О принципе исполнения в музыке. Неужели нынешние виртуозы по части музыкальных исполнений действительно верят, что высшее требование их искусства состоит в том, чтобы всякой пьесе придать возможно больше выпуклости и во что бы то ни стало драматизировать ее? Но не будет ли это грехом в применении к Моцарту, например? Грехом против веселого, солнечного, нежного, легкомысленного духа его музыки? Ведь серьезность Моцарта не имеет в себе ничего страшного и отличается добродушием; образы его не выскакивают из стены, чтобы навести на зрителей ужас и обратить их в бегство. Или вы полагаете, что музыка Моцарта равнозначна с музыкой «Каменного гостя»? Да и не одна моцартовская музыка, а и всякая другая? Вы возражаете, что принцип ваш подтверждается тем действием, какое оказывает ваша музыка на слушателей. И вы были бы правы, если бы нельзя было предложить вам вопроса: «На кого же действует эта музыка и на кого, собственно, желал бы подействовать великий артист? Разумеется – не на толпу! не на незрелых! не на сентиментальных! не на болезненных! Но главным образом не на тупиц!
166
Нынешняя музыка. Наша современная музыка с ее сильными легкими и слабыми нервами прежде всего пугается самой себя.
167
Где музыка чувствует себя как дома. Музыка достигает наибольшей власти среди людей, которые не могут или не смеют высказывать своих суждений. Ее преуспеянию содействуют главным образом князья, желающие, чтобы в их присутствии поменьше критиковали и вообще поменьше думали; затем – те общества, которые, находясь под гнетом (светским или духовным), должны выработать в себе привычку к молчанию, но которые тем сильнее ощущают потребность в волшебном средстве развлечения от угнетающей их скуки (средством этим обыкновенно служат постоянная влюбленность и постоянная музыка); в-третьих, наконец, целые народы, у которых нет никакого общества, но зато тем больше имеется отдельных единиц с наклонностью к уединению, к туманным идеям, к преклонению перед всем невыразимым: они и являются музыкантами в душе. Греки, как народ, любивший прения и рассуждения, терпели музыку только как приправу к другим искусствам, о которых можно действительно говорить и спорить, тогда как музыка едва ли могла вызвать в голове какую-либо определенную мысль. Пифагорейцы, представляющие во многих отношениях исключение между греками, были, как говорят, великие музыканты; они же придумали и пятилетнее молчание; но диалектика не относится к числу их изобретений.
168
