Установив нужную температуру в духовке, я обернулась. А ведь и правда, открывающееся глазам зрелище было просто ослепительным. Как зачарованная, я подошла к огромному, во всю стену, окну, из которого в комнату лился ярко-алый закатный свет…
– Правда, красиво? Вот бы это нарисовать! – скакала вокруг меня Зойка.
– Ты тоже художница?
– А как же! Сейчас притащу свой мольберт. Наберешь в банку воды?
Зойка кабанчиком метнулась прочь из кухни, чтобы минутой спустя вернуться, волоча за собой небольшой, но добротный мольберт. В свои одиннадцать я бы за такой продала душу дьяволу.
Установив тот прямо напротив окна, так, чтобы закат был виден во всей красе, Зоя довольно кивнула:
– Вот. Осталось только краски достать.
С легкой улыбкой наблюдая за тем, как девочка выкладывает свои художественные принадлежности, я, наконец, смогла отвлечься от мрачных мыслей.
– Ты часто рисуешь закаты? – спросила я, опираясь на кухонный остров.
– Почти каждый день. Они же такие разные. – Зоя легко смешала на палитре краски, пытаясь подобрать нужный оттенок. – Иногда нежно-перламутровые, иногда охровые, а иногда… вот как сейчас. Просто какое-то волшебство!
Девочка взяла в руки кисточку и сделала первый пробный мазок. Я завороженно наблюдала за тем, как на белом полотне постепенно начинает проступать что-то, отдаленно напоминающее очертания леса. Зоя работала увлеченно, не замечая ничего вокруг. Её лицо светилось от вдохновения, а движения детской руки были четкими и уверенными. Мне до зуда в кончиках пальцев захотелось их повторить. Ведь когда-то рисование было и моей страстью.
Повинуясь внезапному порыву, я несмело взяла в руки одну из кистей. Зоя, оторвавшись от холста, удивленно моргнула, а затем, будто поняв, что на меня нашло, широко улыбнулась и поощряюще мне кивнула, подбадривая. Сложнее всего было решиться сделать первый мазок. Я столько лет не держала в руках кисти…
– Ужас, – пробормотала я, закусив губу и с отвращением разглядывая уродливую жирную кляксу.
– Похоже на голову жирафа, – с видом знатока вынесла вердикт Зоя, потянувшись ухом к плечу. – Можно я пририсую рожки?
– Конечно, – вздохнула я. – Хуже уже не будет. Я все испортила.
– Да нет же! – возразила Зоя с непоколебимой детской уверенностью. – Давай еще…
Ну, раз так, то… Взглянув на девочку с лукавой усмешкой, я добавила еще один жирный круг рядом с первым. Затем два круга поменьше и вытянутую линию – в которой при большом желании и богатом воображении можно было угадать хобот.
– Ух ты! Я придумала название этой картине, – воскликнула Зоя, вскидывая на меня полные восторга глаза.
– И какое же? – с интересом спросила я.
– Звери на водопое! – торжественно заявила девочка.
Заливаясь беззаботным смехом, мы с энтузиазмом принялись изображать и других, не менее «прекрасных» животных. В свое оправдание могу сказать, что Зойкины зебры тоже никуда не годились…
– У тебя ничего не горит? – вдруг встрепенулась Зоя, принюхиваясь.
– Ой! – я отбросила кисточку, схватилась за полотенце и едва не налетела на вернувшегося домой Архипа.
– О, пап, привет! – обрадовалась Зойка. – Ты как раз к ужину.
Архип остановился в дверях, его взгляд скользнул сначала по нашим лицам, задержался на холсте и беспорядку на столе. На его физиономии не отразилось никаких эмоций. Он просто стоял и смотрел, и мне под этим взглядом становилось с каждой секундой все тревожнее. Я сделала что-то не так?
Вкусный запах чуть подгоревшей картошки стал натурально душить. Я подбежала к духовке. Распахнула дверцу, морщась от ударившего в лицо жара.
– Зой, открой, пожалуйста, окно, – попросила я, ощущая, как с каждой секундой воздух в кухне становится все более густым и тягучим от невысказанного.
В доме воцарилась давящая, почти осязаемая тишина. Я чувствовала, как нарастает тягостное, едва ли не физическое напряжение. Присутствие чужих людей на его территории вызывало у Архипа не просто дискомфорт – это было похоже на вторжение в его личное, тщательно оберегаемое пространство. Меня пронзило осознание острой вины перед ним. Вины в том, что я здесь, в его доме, в его жизни, которая, я ведь видела, была выстроена по строгим, понятным лишь ему одному правилам и ограждена от внешнего мира. И в то же время мне было жаль себя. Зная, что твое присутствие нежелательно, очень сложно было не загоняться.
Неловкости стало так много, что ею прониклась даже обычно беззаботная Зоя. Перестав улыбаться, она отложила кисточку и с тревогой уставилась на отца:
– Мы тут немного порисовали, – пробормотала она, словно оправдываясь.
– Я вижу.
– А Даша приготовила ужин…
Сильвестров едва заметно кивнул. Затем молча вымыл руки, тщательно вытер их полотенцем и сел за стол, смотря на нас выжидающе. Его взгляд был холодным и отстраненным, будто он наблюдал за происходящим со стороны. Я стояла как вкопанная, комкая в руках злосчастное полотенце. Очевидно, пора было признать, что идея совместного проживания была заранее обречена на провал. Но слова предательски застряли в горле.