Обратная дорога в директорию «С» удлинилась из-за полученного Валдаевым задания — заехать на склад, находившийся на самом дне воронки промзоны и принять груз. Минут тридцать грузовик стоял в пугающем подземном полумраке, среди многочисленных лязгающих механизмов, и в зеленоватой дымке, стелящейся по бетонному полу, грязные, оборванные люди, в респираторах и без оных, таскали из гнилого амбара в кузов большие деревянные ящики. Груз прибыл с поверхности, и его требовалось доставить на склад, находившийся на нулевом уровне Города. Туда-то Валдаев и поехал.
Городские складские площади располагались в некотором отдалении от жилых помещений директории «С». Они представляли собою не слишком запутанный лабиринт пустых, но хорошо освещённых туннелей, в стенах которых через каждые двадцать метров появлялись пронумерованные ворота складов. Валдаев остановил перед воротами Н2-155.
— Передай парням, что я буду часа через два, — попросил он Катю, и я понял, что в директорию «С» нам придётся возвращаться на своих двоих.
— Почему? — Катя обернулась к нему. — Разгрузка займёт десять минут.
— Скажи, у меня важное дело.
— Не боишься, что по шее дадут?
— Гы! Напугала ежа голой жопой! — Валдаев подождал, пока мы выйдем, нелепо подмигнул Кате на прощание и умчался.
— К бабе пошёл, — решила Катя, когда свет габаритных огней исчез за поворотом.
— Здесь есть бабы? — удивился я, спиной ощущая пустоту этих широких, полнящихся гудением трансформаторов туннелей, разрисованных граффити.
— Самые тёплые местечки Города, — сказала Катя. — Баб хоть отбавляй.
Я сел на пол, прислонившись спиной к бетонной стене. «Валдаев хороший, — подумалось мне. — К бабе пошёл. Не к Анжеле Заниаровне».
На Катю невозможно было смотреть. Вот как оно вышло: всю жизнь искал я умную женщину, и ведь нашёл. Стирать бы ей носки, мыть посуду, рожать детей, — так нет же, работает на жандармов, строит козни... У неё самая дрянная разновидность ума: его слишком много, чтобы жить спокойно, но слишком мало, чтобы овладеть нравственным законом.
Теперь я влип. Когда военные везли меня в Город, я предчувствовал недоброе, и сегодня игрушки кончились. Сегодня всё рушилось: Лиона умерла, Семёныча арестовали, Катина истинная натура обнажилась, и я узнал роль, отведённую мне в спектакле. Наверное, история про маячок в голове, на который наведут ракету, это очередное враньё. Но недостижимая правда едва ли окажется приятнее. Надо мной учинят нечто ужасное — и в духовном и в физическом плане. Каким чудовищным вещам научились подонки в чёрной форме за минувший век?
Не зря, ох не зря один из самых распространённых типов паранойи — это страх перед спецслужбами. Я всегда знал, какие сверхъестественные злодеяния способны учинить над человеком государственные механизмы, — и если злодеяния оные ещё не учинены, то единственно потому, что начальству это не нужно. Сегодня же выяснилось, что начальству от меня всё-таки что-то потребовалось, и каким бы невиновным я ни являлся, моё тело уже начали пережёвывать гигантские шестерёнки Системы.
Но как всё это бессмысленно! Меня вознамерился убить агонизирующий циклоп. Система, от которой на поверхности остались прекрасные руины, здесь до сих пор пыхтит — вхолостую. Здесь шпионят — хотя в мире давно отпала надобность шпионить. Здесь грызутся из-за денег — хотя на них давно ничего не купишь. Здесь плетут интриги — хотя конец света сводит на нет любой их положительный результат. В Городе по инерции, по жуткой, безумной традиции делают то, что когда-то приносило выгоду, пусть сомнительную, пусть сиюминутную, — но сейчас-то оно и того не даёт!
Факт: люди с философией на подобное не способны. Но философия не появится, и традиция не прервётся, пока существует Город. О, теперь-то я знаю, почему колдуны хотят его уничтожить! Я тоже хочу. Раз Город не может пробудить в людях нравственный закон, он должен перестать существовать.
Я хочу жить. Не хочу нано-роботов, маячки, вирусы. Я согласен проснуться завтра где угодно: хоть в канализации, среди растущих из бетона мёртвых рук, хоть на седьмом круге ада, — лишь бы не здесь. Лишь бы не под железным потолком.
— Алекс, пойдём.
Кузьма Николаевич говорил про иллюзии прогресса. Вот я и столкнулся с ними — и не где-нибудь, а у себя в голове. Ложь страшная штука. Самая маленькая ложь, попав в фундамент человеческой логики, может оказаться разрушительнее атомной бомбы. Я жил в Городе и делал выводы. И на чём мои выводы были основаны? — на лжи. Я увидел ложь, выводы рухнули, и я остался у разбитого корыта. Пусть Катя больше не врёт, пусть она честна, как на исповеди, пусть она хочет мне добра, и пусть её ложь была самой что ни на есть безвредной, — я больше не могу ни реставрировать старый дворец знаний, ни отстраивать новый. Я знаю лишь, что я ничего не знаю. Я опустошён.
— Для чего ты живёшь? — спросил я, поднимая глаза на Катю.
— В последнее время я часто думала об этом... Но ты мне не веришь.
