С другими подобный трюк не вышел. Вторая женщина была довольно упитанной, а может, распухшей, и до грузовика я тащил её волоком. Катя, не знавшая в Городе, что такое тяжёлый физический труд, вымоталась, и её едва хватало для работы с «лопатами».
Третьим в грузовик отправился щуплый мужчина, закопанный напротив женщины. Он выглядел наиболее жалко, ибо даже не открыл глаз, когда мы вливали ему в рот воду и освобождали его соседку по могиле.
Неожиданной стороной повернулось к нам извлечение парня, зарытого возле вонючей лужи. Когда мы с Катей уложили его на землю и стали осматривать на наличие ран, он вскочил и, вопя, кинулся на меня с кулаками. Ума не приложу, откуда взялись у него силы для этого рывка, но их оказалось куда как недостаточно. Я оттолкнул от себя сумасшедшего, и тот, странно извернувшись, упал боком на землю, вперился в меня диким взглядом, тщетно пытаясь обуздать вышедший из-под контроля разум, после чего его вырвало, и он потерял сознание.
Мы выкинули из кабины грузовика сиденья и осколки стекла, расстелили на полу ангельский брезент и уложили на него спасённых.
Катя трясла головой, чтобы мокрые волосы не мешали смотреть, а плечом пыталась утереть глаза. Я знал, что когда я не вижу, она горько рыдает. От жалости к
— Ты демон... — бормотала она. — Ты не человек...
Я не демон. Я делаю то, что говорит мне философия, ещё вчера безусловно являвшаяся бесполезной. Но что мне было отвечать Кате? Я мог оставить работу, сесть на землю и плакать, но никто бы не пришёл на помощь, и кошмар не кончился, а только пропали бы чьи-то жизни.
Я был уверен, что все они умрут. Безумный паренёк корчился в сухих рвотных позывах, тщетно пытаясь выжать из себя хоть что-то, и, наконец, у него изо рта вылилась целая лужа крови, в которой плавал тёмный сгусток, и он затих навсегда. Большой и сильный мужчина, которого мы нашли первым, почти будничным голосом просил нас развести костёр. Я отвечал ему, что огня нет, а тот вздыхал и пытался уснуть, и засыпал навсегда.
Я познакомился со смертью в довольно раннем возрасте: один раз она пришла в мой дом в десять лет, второй раз в двенадцать. Мой разум тогда был незрел и, хоть мне и пришлось всю оставшуюся жизнь расхлёбывать последствия этих двух смертей, я всё ж таки не мог охватить интеллектуальным взором всю грандиозность процесса перехода из одного мира в другой.
В тот грозный, безмолвный день я вновь столкнулся лицом к лицу со своим злейшим врагом, и чудо свершалось у меня на глазах. Душа моя трепетала, но разум был холоден, и с холодным и отстранённым естествоиспытательским вниманием следил я за всеми действиями подлейшего противника. В тот день люди находились одновременно в двух состояниях: в движении и в покое; они, лёжа на брезенте и с виду практически не шевелясь, в каком-то ином измерении стремительно неслись над алой плоскостью страдания в чёрные области небытия. Я не слышал крика баньши, но знал, — сейчас воздух сотрясается от него, и кто-то рядом понимает, что ему не спастись. Я не видел тёмной фигуры в балахоне, но знал — сейчас она в одном со мной пространстве и времени, сейчас она наклоняется над человеком, лежащим в тридцати сантиметрах от меня, и всаживает в него ржавую косу. Как во время пожара в небоскрёбе боялся я, что смерть обнаглеет. Что она начнёт с самых ослабших, расхрабрится, схватит тех, кто посильнее, а затем заметит меня и Катю — и накинет нам на глаза свой истлевший плащ. Почему смерть думает, что мы лучше тех, закопанных? Что мешает ей нарушить раз установленные правила и, невзирая на физическую целостность наших организмов, отнять жизнь у нас с Катей? Ничто ей не мешает, — понимал я, — ничто, кроме того рождённого длинной цепью совпадений чуда, которое заставляет наши сердца биться, раны — затягиваться, а мозг — накапливать знания.
Я волок трупы обратно в лес, как огромные мешки картошки, я брал их за руку и перекидывал через плечо, а трупы наваливались на меня центнерами, перемноженными на максимум энтропии, и заставляли спотыкаться через каждые два шага, но я продолжал их волочь, как можно дальше, чтобы они не сводили с ума вонью.
