Потом на дне одной из бочек обнаружилась густая чёрная жидкость, не то мазут, не то гудрон. Она быстро загорелась, и, покидав прямо в бочку дрова, я принялся сушить над пламенем одежду и греть руки.
В это время в ангар неслышно вошёл человек и сел на корточки возле ворот, прислонившись спиной к стене. В том углу не было особенно темно, да и вдобавок на человеке была яркая, поблёскивающая лимонно-жёлтая куртка, — но он умел сохранять такую неестественную неподвижность, какая была доступна лишь немногим из живых существ. Глазу сложно было выделить его застывший силуэт на фоне куч мусора и мятых бочек. Я б так и не заметил его, не скажи он:
— Доброго пути. Можно мне присоединиться?
— Конечно, — ответил я таким тоном, словно находился дома. — Проходи.
Я ещё по инерции продолжал быть уверенным в себе и в счастливом исходе, но он — этот вошедший человек, — он всё испортил.
Незнакомец подошёл к бочке с огнём. Голову его прикрывал маленький капюшон матерчатого балахона, надетого под куртку. Капюшон производил неприятное впечатление: в Москве так обычно одевалась шпана и маргиналы. Но когда мой вечерний гость откинул капюшон, по плечам его рассыпались довольно длинные вьющиеся светлые волосы, что располагало. На вид ему было года двадцать два; в левом ухе у него блестело пять серебряных колечек. Он смотрел на меня так же оценивающе, как и я на него, но враждебности я не замечал.
— Куда путь держишь? — спросил незнакомец.
— Да так... Шляюсь. А ты?
— И я шляюсь. Будем ужинать?
— Да вот... — признался я. — Нечем...
— Что за беда! — воскликнул вечерний гость, доставая из рюкзака комки обёрточной бумаги, термос и бутылку вина. — На дороге ведь все должны помогать друг другу. У нас так принято.
— Мне нравится такой обычай.
— Тогда подбрось дровишек в костёр. И угощайся.
Я кинул в бочку охапку трухлявого мусора и принял два свёртка, в одном из которых была солёная вобла, жёсткая и шершавая, как точильный камень, а в другом — несколько не менее твёрдых и шершавых лепёшек. В крышку термоса гость налил чай, отхлебнул сам и предложил отхлебнуть мне.
— У нас тут много обычаев, — сказал он, сидя на мусоре и отковыривая перочинным ножом чешую с воблы. — Вот я разломил с тобой хлеб, так? — Значит, мы с тобой теперь товарищи.
Он сразу распознал во мне пришельца издалека, и мне не нравилось, что у него нож, но это, пожалуй, было не главное. Мало ли у кого намётан глаз, мало ли кто берёт с собой нож. Главное, что пока я сидел на полу и сражался с воблой, над бочкой с огнём незаметно возник небольшой голубой, тускло светящийся шар, в который, как в хорошую вентиляцию, втягивался чёрный дым от горящего мусора. Шар над бочкой ничего не поддерживало, да и вид у него был такой, что стоило усомниться: а материален ли он?
— Меня Антон зовут, — сказал гость.
— Саша.
— Откуда ты? — спросил Антон, обменявшись со мною рукопожатием. — С Востока? Я знаю одного человека из Светлограда, у него произношение точь-в-точь как у тебя.
— Нет, я из Москвы. Слышал про такой город?
— Ещё бы! — Ведь и я из Москвы. Но там я всех более или менее знаю. Так что если ты не из бомбоубежищ, то ты... скажем так... не очень склонен разговаривать.
— Послушай, — сказал я Антону. — Я могу тебе всё рассказать по порядку, только ты ответь сначала на один вопрос.
— Пожалуйста.
— Мы сейчас в Москве?
Антон сказал «да», и у меня в голове всё встало по местам. Но и Антон в этот миг понял что-то очень важное; прозрение снизошло на нас обоих. Выплеснув из крышки термоса остатки чая, Антон налил туда вина, и мы по очереди выпили за знакомство.
— Ух, чёрт возьми! — выдохнул Антон. — Поганое вино. Много пить нельзя.
— Почему это?
— Сегодня ночью мне позарез надо быть в одном интересном месте. Мы можем пойти туда вдвоём. Правда, это немного опасно... Подкинь дровишек.
Пока мы ужинали, на улице совсем стемнело, и шар над бочкой засветился ярче. Видя, как я на него поглядываю, Антон объяснил:
— Сейчас ничего не видно, но запах дыма может привлечь всякую нечисть.
Тусклый свет всасывающего дым и запах гари шара подчёркивал черты Антона: прямой нос, худые щёки, большие глаза. Он оставлял впечатление одновременно и обедневшего аристократа и тёртого-перетёртого калача, вдоль и поперёк знающего ночные дебри, в которых мы сидели, и преодолевшего в них тысячи опасностей. Разговорившись, он сообщил, что живёт в общине некоего Кузьмы Николаевича и направляется в окрестности Калиновки.
— Для тебя это пустые звуки, — добавил он.
— Откуда ты знаешь? — спросил я.
— Ты страшный человек. Но не по своей вине. Мне страшно быть рядом с тобой. Но и тебе страшно рядом с собой. Ты — как осколок атомной бомбы. Понимаешь?
— Ты говоришь как гадалка, — сказал я, попытавшись улыбнуться и снизить нагнетаемый им пафос.
— Я и есть в каком-то смысле гадалка. Обычно я говорю по-другому. Но сегодня и ты изъясняешься не совсем ясно. А у нас есть обычай доверять людям.
— Ну так доверяй же мне! — живо произнёс я.
— Доверять? — он налил ещё вина. — Я и доверяю. Ух! Люблю всё страшное!
