Этому самодурству был положен решительный предел. Ирмингард собрал, переписал и подверг тщательной проверке все законы своего отца; кое-что усовершенствовал, кое-что расширил, а некоторые из правил, не оправдавших себя на практике, упразднил. Сын Мэлгвина уничтожал неупорядоченность с еще большей последовательностью, нежели первый герцог.
Случай позволил ему установить отношения с подземным народом.
Как-то раз, проезжая с проверкой по одному из своих рудников, герцог увидел большое скопление рабочих: они собрались возле кривобокой пивной, где любили коротать вечера после смены. Но сейчас стоял белый день, и всем, кто роился у закрытых дверей пивной, следовало бы находиться в шахте. Чумазые, в грязной одежде, эти люди кричали что-то, ломились в двери и стучали кулаками в ставни. Некоторые уже тащили бревна и камни, чтобы разнести пивную.
В возбужденной толпе не сразу заметили появление герцога со свитой. Оставив воинов позади себя, Ирмингард направил коня прямо на людей, и они наконец расступились, посдергивали с голов шапки, склонились, разжали кулаки, выронили камни и палки.
— Так-то лучше, — спокойно проговорил Ирмингард. — Что случилось?
Несколько голов дернулось — эти люди явно рвались заговорить, но не решались. Новый герцог не был еще достаточно хорошо известен. В толпе явно побаивались: не прикажет ли Ирмингард наказать зачинщиков — примерно да по старинке? Мэлгвин бы наложил на них штраф, а наиболее отличившихся отправил бы на отдаленные рудники, где самая тяжелая работа. А как поступит этот? Закон — законом, но герцогская власть может оказаться превыше любого закона.
— Не бойтесь, — сказал Ирмингард. — Пусть кто-нибудь один из вас все расскажет. Потерянное время отработаете потом.
Тогда сразу двое бросились к герцогской лошади, и человек помоложе, блестя белками глаз, начал кричать:
— Они заперлись там! Двое! Мы их поймали, да они вырвались — один бежать, а двое — заперлись!
Ирмингард, не глядя, отстранил крикуна и повернул лицо в сторону второго, до сих пор молчавшего и только переминавшегося с ноги на ногу:
— Говори ты.
Тот встал на колени и сказал внятно.
— Ваше сиятельство — гномы! Двое. Один удрал, а двое закрылись в пивной.
— Встань, — приказал Ирмингард. — Больше на колени не становись. Мой отец освободил всех.
Человек послушался и встал, выпрямился, как мог: сгорбленные от долгой работы плечи слушались дурно.
— Продолжай, — сказал ему молодой герцог.
— Мы за ними погнались, — чувствуя себя почему-то виноватым, добавил немолодой рабочий. — Ну, убить их хотели. Они не отпирают нипочем.
— У них, я полагаю, есть основания от вас запираться, — произнес герцог и вдруг улыбнулся. — Почему же вы хотели убить их?
Тут уж все загомонили опять, и людей было не унять, так они возбудились.
— Так шахту засыпало! — кричали кругом. — И сколько пароду погибло! Чья это работа?
— Прошлым годом устроили обвал! А пять лет назад моего отца балкой убило! — выкликал чей-то пронзительный, плачущий голос. — Кто отвечать будет? Ихнее дело, больше некому!
— У меня дочку свели, до сих пор не видал, как она там — может, уж и в живых нет, — пробасил кто-то совсем близко от Ирмингарда, почти под самым его локтем.
Герцог спешился, бросил поводья своей лошади одному из рабочих — какому, не посмотрел. Приблизился к пивной, осторожно стукнул в ставень.
Прислушался.
Там затихли, хотя до сих пор явственно слышны были быстрые твердые шаги: кто-то тяжелый бегал вдоль стены, то приближаясь к окну, то удаляясь от него. Ирмингард снова стукнул и окликнул прятавшегося в пивной:
— Откройте — здесь герцог Вейенто!
Шажки сделались чрезвычайно осторожными. Они приблизились к самому окну, посопели там, затем ставень стукнул и открылся. В окне показалось бородатое лицо с недоверчиво горящими черными глазками.
— Ты — Вейенто? — хрипло спросил гном.
Герцог ответил:
— Да, это я. Я хочу, чтобы отныне наши народы жили в мире.
— Да? — завопил гном. Он перешел от тихого голоса к крику так неожиданно, что Ирмингард вздрогнул. — Да? Мирно? А как наших ваши гоняли тут, точно зайцев, — это как? А как ваши наших невзлюбили? Чью это дочку мы свели? Нужна нам больно ваша дочка! У нас свои дочки загляденье, а ваши — сплошь уродки... Знаю я твою дочку. — Тут гном наполовину высунулся из окна и безошибочно уставился на того, кто басил и обвинял подземный народ в похищении своего дитяти. — Сбежала с солдатами. Влюбилась в ихнего барабанщика. Что? Стыдно теперь? То-то же. Моя дочь бы такого не сделала.
— Твоя дочь и барабанщику не глянется! — заорал оскорбленный горняк и метнулся к окну, но герцог преградил ему путь.
— Довольно! — резко сказал Ирмингард. — Я намерен заключить договор с народом гномов. Если этому будет препятствовать чья-то легкомысленная дочь, то я найду способ устранить препятствие.
