Я тотчас же пошел туда. До Штифа было не больше часа ходьбы, но у меня ушло на это битых два часа. Я закусил зубами плащ, чтобы ветер не сорвал его, и нагнув голову, как бык, ринулся в бурю. Каждый шаг приходилось брать с бою. Буря заострила дождевые капли, и они, словно ледяные тонкие стрелы, впивались в мою кожу. По временам я вынужден был останавливаться, чтобы перевести дух, укрывшись за камнем, — каждый раз, как находил прикрытие, хотя бы только для головы, чтобы вздохнуть разок-другой. И как только выходил из-за прикрытия, буря захлестывала меня, словно приводным, свистящим ремнем и увлекала с собой. Пупулю, моей собаке, тоже приходилось круто. Через каждые десять шагов он подставлял буре свой круп и переводил дух, пригнувшись к самой земле и уткнув голову в лапы. Я видел чайку, которая летала задом. Обессиленная, она опускалась на землю и, отдохнув немного, снова устремлялась навстречу буре. Она вертелась, как корабельный винт, но ветер был сильнее и снова толкал ее назад. Буря подбрасывала ее кверху, словно лоскут бумаги; она кричала, бешено работала крыльями, но ничто не помогало — приходилось лететь туда, куда хотела буря. Часа через три она этак очутится в Англии. Неожиданно для себя я засвистел. Хе-хе. Да, я свистал помимо волн. Ветер, расшалившись, вздумал играть на флейте в моей гортани и, открывая и закрывая рот, я мог задать таким образом целый концерт.
По мокрой степи стлался дым. Я остановился. Густое горизонтальное облако дыма бешено неслось, гонимое ветром. Откуда это. Пожар. Уж не загорелось ли судно на море. Нет, то был не дым, а водяной пар. Остров был в том месте вышиной с башню, но буря так неистовствовала, что поднимала водяную пыль из ущелий и трещин утесов, как дым из трубы, и уносила ее с собой. Три-четыре таких дымных пласта стремительно мчались поперек острова.
Вот, наконец, и Штиф. Его маленький желтый маяк плавал, кривясь, в водяном пузыре; домик, где помещалась станция беспроволочного телеграфа, с'ежился, словно серый вз'ерошенный зверек в степи, по которой разгуливал ветер. Остров и на солнце имел такой унылый, заброшенный и удручающий вид, что сердце невольно замедляло удары. Теперь же это была зловещая пустыня, нагонявшая ужас. И как злобно трепался черный флаг над семафором. Здесь буря гнала меня перед собой, как сверток трепья, местами прямо-таки несла меня, и под конец, я мог только на четвереньках перебираться с камня до камня. Запыхавшись, без сил от истощения, почти ощущая приступы морской болезни, я добрался, наконец, до станции беспроволочного телеграфа и забарабанил о железный ставень.
— Буше здесь — слава богу!— Он навалился на дверь.
— Да тяните же к себе!— кричал он.
— Я тяну!— орал я в ответ.
Дверь чуть приотворилась и снова захлопнулась. Неужто же мы, двое мужчин, не в состоянии отворить какую-то жалкую дверь. Буше просунул в дверь свою дубинку, я рванул еще раз, и дверь, отлетев, с треском стукнулась о стену дома. И осталась там стоять, словно привинченная. Мы работали, как черти, дождь хлестал нас в лицо.
— Что здесь такое. Несчастье с судном, Буше?
— Посмотрите вот в то маленькое окошечко. Вон она. Вы не видите? Рыбачья лодка.
— Да, теперь вижу.
Крохотный парус мелькал в глубине между шапками белой пены.
— Ну?
— Они погибли. Им не выгрести против ветра, не выбраться в открытое море и не вернуться обратно в бухту, их разобьет о прибрежные скалы. На судне три человека. Они в море уже двадцать четыре часа. А провизии взяли с собой только каравай хлеба и бутылку водки. Долго они не продержатся. И тогда конец.
Буше надел на голову стальной обруч с слуховой трубкой и сел за аппарат.
— Я только что подслушал разговор между одним пароходом и мысом Лизард. Одно судно, повидимому, уже затонуло. Вот читайте. Нет, теперь ничего больше не слышу.
Это была депеша с одного из судов пароходства Кунард, сообщавшая, что угольщик «Фулльспид» прошел в пятнадцати милях к югу от Силли Айленд без мачты и труб, впрочем, машина в порядке.
— Ну, ну, теперь я пойду. Спасибо вам, Буше.
Я вернулся домой.
Эту ночь я почти не спал. Все думал о крохотном парусе возле Штифа.
Ночь была полна неописуемых зрелищ. Брызги воды шипели, попадая на мою крышу, и стекали вниз. Дождь хлестал в окна. Буря бушевала, неистовствовала. Похоже было, словно исполинская взбесившаяся горилла вскорабкалась на утес и барабанит кулаками по своему животу. Зловещие крики пронизывали воздух, словно с утесов сбрасывали вниз людей, и они падали, кричали. Слышался смех, проклятия. Это все утонувшие моряки кричали, грозя кулаками утесам. И плакали и стонали, ибо им уже не суждено было увидеть родину. Все корабли, затонувшие близ тех берегов, поднялись в эту ночь со дна морского. И снова с треском раскалывались, разбивались в щепы, тонули. И сквозь весь этот шум до меня доносился как бы заглушённый звон. Это звенело море, взбаламученное до самых недр. Там, внизу, перекатывались все затонувшие, обросшие мхом колокола и звонили:
— Бум-ха-ха — бум-ха-ха.
