— Полный ход вперед! — загремело в трубке.
Как только Ян сменялся с вахты, он становился частным человеком и держал себя так, как будто ему до этого парохода не было никакого дела.
Мы ужинали. Ян резал хлеб и сыр огромными уступами и обеими руками набивал себе рот. Еще жуя правой стороной рта, левой он уже запивал из фляжки. Он не терял ни минуты времени, всегда шел полным ходом. И на меня покрикивал:
— Что же ты не ешь, не пьешь!
Бедный Ян. Он совершенно потерял голос. Прочищая зубы языком, он уже откупоривал новую бутылку.
Затем вынул из ящика стола сигару, откинулся на спинку стула и разок-другой вздохнул от полноты души.
Потом засмеялся: — Ха-ха-ха.
— Твое здоровье, капитан.
— Ха-ха. — Ян добродушно подмигнул мне и от удовольствия издал неприличный звук. И тотчас же расхохотался, закашлялся и взялся за сигару. Но вы думаете, Ян так сейчас и закурил ее? Ничего подобного. У Яна всегда было с фокусами. Он вырезал кусочек у самого кончика сигары и в этом месте зажег ее.
— Смотри. Вот вытаращишь-то глаза. Сейчас будет — ха-ха — монах.
Он затянулся раз-другой, вырез раскалился и, действительно, сигара приняла вид монаха в рясе, с огненно-красным жирным лицом, а через несколько минут у монаха появились и седые волосы. Ян смотрел на монаха влюбленными глазами.
— Ха-ха-ха. Ты видишь его? Патер, настоящий патер. Францисканец, бенедиктинец, капуцин.
Он смеялся торжествующе.
До следующей вахты оставалось добрых четыре часа, и мы могли поболтать. Мы поели, попили, сколько надо было, и теперь пили уже для собственного удовольствия, рука об руку карабкаясь с одного взвода на другой. Пили мы чистый коньяк из плоской жестяной кастрюльки. «Работник» топал, дрожал и трещал по всем швам, словно хотел треснуть надвое. Валы одни за другим обрушивались на палубу над нашими головами. Наша керосиновая лампочка раскачивалась и дымила. Лицо у Яна было совсем темное, и на этом мрачном лице светились белым светом почти белые, водянисто-голубые глаза. Горящий монах распространял вонь, как будто на теле у него были волосы, а на ногах копыта...
Разговор шел, как всегда. Мы с Яном не могли и пяти минут поговорить между собой без того, чтобы не вцепиться друг другу в волосы. Так удобно было лежать па койках и курить, но мы поминутно вскакивали и накидывались друг на друга.
Например, из-за машиниста. У Яна помощник машиниста страдал легочной болезнью, и Ян дал ему совет вдыхать жар из топки, чтобы убить бациллы.
— По моему, это совершенно неправильно. Как раз наоборот... В глазах современной терапии сильная жара — яд для чахоточных, прямо таки яд.
Ян заливался язвительным смехом.
— Оттого-то и посылают чахоточных лечиться в Египет. — Ха-ха.
— Да ведь не ради жары, а потому что там воздух сухой.
— Ладно, мой дорогой доктор, а в топке, по твоему, воздух не сухой?
— Ян, ты трехэтажный болван.
— Ха-ха, так, по твоему, холодным воздухом надо лечить? Нет, вы послушайте.
— Да, конечно, в холодном воздухе меньше бацилл.
— Ладно. Почему же это больных не посылают лечиться на северный полюс? Притом же, брат мой, знаменитый специалист по этим болезням в Ницце...
— Молчи. Молчи! — заревел я.
— Я буду говорить, сколько хочу.
Нет, с Яном спорить было невозможно.
Затем он перемахнул на следующий взвод, где начинались шуточные загадки и фокусы. Покончив с ними, он спросил:
— Хочешь, я тебе вырежу веер из деревяшки?
— Не хочу.
— Хочешь, я тебе вырежу веер из деревяшки?
— Не хочу.
Однако же, по правде говоря, мне очень интересно было посмотреть, как это он вырежет веер из деревяшки.
— А вот увидишь. На парусных судах все это умеют.
Ян встал, быстро огляделся вокруг. Отбил брусок от шкафа с картами и тотчас принялся за работу. Раз-два — щепки так и летели. Он сидел, поджав под себя колени на койке, и ловко, уверенно работал ножом, даром что сам все время плясал с судном. По временам упирался коленом в стол, чтобы не опрокинуться на меня. Сперва он обстругал дощечку, на которой сделал несколько надрезов — для украшения, затем расщепил ее на тоненькие полоски сверху донизу и все эти полоски осторожно вывернул наружу. — Вот так. В пять минут готово. Ха-ха. — Он кокетливо обмахивался своим веером.
— В следующий раз я вырежу тебе трехмачтовое судно в бутылке из-под коньяку.
— Ну да, как же.
— А вот увидишь. С полной оснасткой, милый мой.
Затем Ян выкинул свой любимый фокус.
Взял нож, тупой, зазубренный, грязный, которым он резал рыбу, приложил его к большому пальцу и сделал надрез. Хлынула кровь. Ян сунул палец в рот, помассировал его — пореза словно не бывало. Я придвинулся ближе.
— Мошенник ты, Ян. Все морочишь. В каюте такой дым и чад, что, как следует, и не разглядишь.
Ян с торжеством повторил эксперимент, обращая мое внимание на все его последовательно сменявшиеся фазы. Он обвел ножом вокруг ногтя большого пальца, сделав нечто вроде канавки, мгновенно наполнившейся кровью. Лизнул, нажал — ни следа.
— Тьфу, чорт. Экий ты молодчина!
Ян многозначительно усмехнулся: а ты, мол, что умеешь — ничего.
