«Точно, дурака валяет. Будто сахара не видел».
— Нарочно, значит, такой сделан? Раз, два — и в животе?
— Для беззубых, — Володя улыбнулся. — Или кому ложкой тяжело мешать.
— Ага, ясно. Вприкуску не положено. Ну, паря Вовка, проугощаешься. Без куска останешься. Вон Степка как славно золотуху зарабатывает. Глотать не успевает. Степка, совесть имей. Как девка, на сладкое лезешь.
— Да на здоровье. Чего там, — Володя смутился: «Может, у них семья здоровенная. На всех сахару не напасешься — комковой и едят, по кусочку. А я тут, елки-палки, страхи выдумываю. Подумают еще — жадничаю».
Ночь посветлела: первая густая чернота отстоялась, осела в траву, и забрезжил слабый, белесый свет, предупреждающий появление месяца. Возник высоко над головами тонкий, жалобный голос: «а-а-а» — словно звал кого-то усталый, заблудившийся путник, — голос проплыл под дрожащими звездами, не затихая и не успокаиваясь, и исчез с тою же странною внезапностью, с какой возник.
Володя, закинув голову, с открытым ртом, жадно слушал — какой-то очень нежный, прозрачный отклик вызвал в его душе этот голос. Володя с физической ясностью испытал желание подняться туда, в вышину, и проплыть вместе с голосом.
Он подождал, вновь надеясь услышать его, но установилась полная безветренная тишина. Володя сонно, забывчиво всхлипнул открытым ртом, очнулся, опустил голову, — смутный, рассеянный свет переменил до неузнаваемости лицо Еремея Степаныча: окоротилась, пригладилась борода, еще туже промяв щеки и резче выпятив скулы; глаза в тени надбровий утратили дикую, ясную силу, пробивались таинственными, тусклыми отблесками. «Что это с ним?» — вздрогнул Володя. Еремей Степаныч тихо спросил:
— Чо, Вовка? Случилось чо с тобой?
— Что?! Что случилось?! — крикнул Володя испуганно. «Приготовься, началось», — шепнули дурные, давно томившие его предчувствия. — Что началось?! — опять крикнул он и посмотрел на Нюру со Степкой: они сидели спокойно, поодоль от Еремея Степаныча, светясь белыми, неясными лицами.
— Ты же давеча просил. Вон как звал: случись чо-нибудь… Случилось! — твердо и громко выговорил последнее слово Еремей Степаныч.
«Откуда он знает? Никого же не было там. Только лиственница сломалась. Я же просто кричал — тошно было. Кого я звал, кого! Сил не было, мутило — закричишь».
— Откуда вы знаете? — Володя привстал, подвинулся, чтобы лучше видеть лицо Еремея Степаныча и убедиться: оно прежнее.
— Слыхали, — Еремей Степаныч тоже подвинулся навстречу Володе и шепотом, быстро: — Дак кого звал, спрашиваю?
Володя откинулся.
— Никого… Не знаю.
— А мы вот, паря, взяли да явились. В другой раз зря не ори. Не тревожь. — Еремей Степаныч достал кисет, зашершавилась в пальцах бумага.
— Я не… вас… я… никого, — бормотал Володя неудержимо, обильно потея.
— Теперь уж чо. Встретились. — Самокрутка вспыхивала зеленовато-белым пламенем, и при нем Еремей Степаныч увидел потное, растерянное лицо Володи. — А ты не пугайся. Сейчас поймешь все… Мы же не теперешние — вот в чем суть…
— Как?!
— Подожди. Тут ойкай не ойкай, а раз угодил в нашу компанию, терпи.
— Нет, ничего. Я что? Я рад познакомиться…
— Ну, рад не рад, а так случилось. Я вижу, как тя мает: и что же это за охотники такие, да с девкой в придачу. Головой не мотай — вижу. Не охотники мы, Вовка. В карауле партизанском стоим. И времени сейчас — двадцатый год. Вот те и фик-фок на один бок.
Онемевший Володя думал: «Ерунда, глупости, так не бывает, шуточки, машина времени — нет, нет, пусть голову не морочит!»
— Не-не может быть!
— Конечно, сразу не поверишь. Погодить надо. Скажи лучше: туто-ка лужок ты переходил, ну, перед которым крик-то поднял, следов твоих не осталось на нем?
— Не осталось.
— Видишь. Прямо к нам тебя и понесло, без промаха…
«При чем следы? Осока тугая — не мнется, голова шумела — следы, следы, все-то он знает; что-то нечисто, не ясно, и почему так страшно, почему сомлел я, слушаю этот бред, поддаюсь ему, цепенею, если все так, как он говорит, то зачем, зачем?!»
— Но почему я? Почему двадцатый год? Почему все это случилось? Если случилось…
— Случилось, паря, случилось. Складно я те не объясню — помаленьку сам разберешься. Я было тоже удивился, когда услышал, как на коленках-то ты кричал: «Случись что-нибудь! Кто-нибудь научи меня жить!» Думаю: вот чудеса — посмотрю, что после меня стало. Вроде как смерть обману. Тут, Вовка, лукавить нечего. Бери все как есть. Нечаянно подваливает такая встреча! Плохо ли? А?
— Не знаю, — равнодушно сказал Володя, уставший от необычности происходящего, но тотчас же спохватился, что Еремей Степаныч обидится его равнодушием. — Нет, интересно, еще бы. Только как же мы?.. Что теперь делать-то будем?
Еремей Степаныч облегченно засмеялся:
— Слава богу! Поверил. А дел, Вовка, не переделать. Не на одну уху сошлись. Значит, малость потолкуем — особо засиживаться нельзя, завтра день тяжелый. А поутру ты нам поможешь. В Юрьево пойдешь. Там белые стоят, а тя никто не знает, вон со Степкой одежей переменишься и пройдешь к одному человеку. Ну, завтра толком скажу. Ладно или как?
— Ладно.
