В тот вечер у Кларисс познакомился с поэтом Энером Лаланди, он же Ренэ Рандриарималала — генеральный секретарь ФИМАМИРЕ. Кларисс — президент, а он — генеральный секретарь. Пожилой человек с грустными, добрыми глазами, с какими-то покорно опущенными, добрыми плечами. Он сказал, что псевдоним его родился просто. Для начала перевернул имя, чтоб злые духи не мешали ему быть хорошим поэтом. Потом взял окончание фамилии и вот пишет стихи, никто не мешает, а писать трудно. Познакомился и с его женой Аделью, казначеем ФИМАМИРЕ. Ее серебряные, мягко сияющие волосы плотно обнимали маленькую голову, насыщенно смуглое, прекрасной лепки лицо, живые, веселые, огромные глаза, и все это оттенено розовым шарфом, бирюзовой накидкой — невозможно было удержать восхищение перед этой живописью, перед этой звучностью тонов. Я и ахнул восторженно — Адель засмеялась с привычной победительной радостью, Ренэ — Энер улыбнулся с привычной грустной снисходительностью.
Потом меня учили танцевать национальный малагасийский танец, движениями и ритмами напомнивший нашу польку. Анри Рабариндзака пел народную песню торжественно-печальным баритоном. Подпевали ему дружно и с большой душой. Мой очень несовершенный слух искал, конечно же, родных мотивов, и нашел, сколь это ни странно звучит, что песня напоминает враз и «Сулико», и «Раскинулось море широко». Я спросил, о чем эта песня. Анри ответил:
— На небо взошла звезда, увидела луну и пригласила погулять ее по небу.
— И все?
— Разве этого мало? — удивился Анри.
Как раз над Мадагаскаром стояла луна, огромная, с опаловыми, тугими боками, ее окружали крупные, мохнатые звезды, легкий туман вился над холмами. Возвращаясь в гостиницу, долго разглядывал небо и луну — действительно, немало, когда луну окружают звезды.
На встрече с читателями в посольстве, разумеется, расспрашивали об «Игре» Бондарева и о повести Сергея Есина «Имитатор», представляющей монолог посредственного художника, выбившегося благодаря ловкому ремесленничеству и приспособленчеству в большие чиновники от искусства и вознамерившегося доказать, что большой чиновник есть и большой художник.
Говорил также о рассказчике Борисе Екимове, живущем в Калаче-на-Дону, о социальных и нравственных парадоксах, изображенных в его прозе с большой сердечной болью.
И вот когда говорил о больших гражданских проблемах, поднимаемых нашими писателями, вдруг остро почувствовал, как далеко я залетел, и пора, пора возвращаться домой.
Был в гостях у Анри Рабариндзаки, актера, вице-президента ФИМАМИРЕ, одного из переводчиков на малагасийский язык «Ревизора». В комнате, опять завидно просторной, стояли громадные барабаны, по стенам висели всевозможные рожки и дудочки, наособицу светлела наша балалайка — Анри погладил ее, сказал:
— Вы сорок третий русский, который приходит ко мне в дом. — Через минуту уточнил: — В это число входят два музыкальных ансамбля. Я стараюсь приглашать всех ваших артистов.
Меня усадили на диван под настенным макетом Мадагаскара, выпиленным из толстого синего плексигласа. Анри щелкнул выключателем — синие, красные, зеленые лампочки украсили пространство острова.
— Иногда бывает скучно. Вот я и занялся, — объяснил Анри происхождение макета.
Спросил у него, как принимали «Ревизора» на Мадагаскаре, понимали ли всю силу горького смеха, которым кровоточит комедия.
— Это пьеса про нас. Или по-другому: и про нас тоже. Такие характеры и в таком сближении есть и у нас. Пришлось, правда, ревизора сделать инспектором рынка. Это у нас очень корыстолюбивая и всем знакомая фигура. Ревизор — это…
— Не в бровь, а в глаз, — по-русски добавила жена Анри, Элин, игравшая Анну Андреевну. Она учит русский в доме советско-малагасийской дружбы, слов знает немного, но произносит их чисто, без акцента.
Пока мы беседовали, в сторонке наигрывал национальные мелодии на электропианоле молчаливый и мрачноватый родственник Анри, так сказать, услаждал беседу.
Я попросил Анри прочесть последний монолог городничего. Он подобрался на стуле, пригладил седой ежик, этак театрально устроил руки на груди, и заклокотал Антон Антонович по-малагасийски. «Обручился! Кукиш с маслом — вот тебе обручился! Лезет мне в глаза с обручением!..» Мне показалось, что ритм монолога выдерживался. Элин переживала за мужа, как бы он не забыл слова, готова была подсказать ежесекундно. Переживал за отца Анри-младший, студент университета, высокий, тонкий юноша с горячими, темными глазами на худом, каком-то неистовом лице. Он играл Ивана Кузьмича Шпекина, почтмейстера, но наизусть знал всю пьесу и сейчас, не замечая, шевелил губами, повторяя за отцом слова. Смотрел на нас со стены Гоголь — белел треугольник лба в охвате темных длинных волос, и намечалась улыбка на молодых еще, нескорбных губах.
