— Гражданин, вы надругались вон над тем товарищем.
Вздрогнувший Серега сосредоточенно вглядывается в пострадавшего.
— Что вы, товарищ старшина, — хотя и слепой бы увидел рядовое положение Феди, — мы вот-вот появились.
— Они, они, — опять подает слабый знак пострадавший.
Федя держится за Серегин локоть, с грустью думая, что тут бы в пору какие-нибудь наручники, а живой силой разве уведешь такого молодца.
— Гражданин, посмотрите, что вы наделали. Придется увести вас.
— А вы не хватайтесь, не хватайтесь, — вырывается Серега, ненатурально возмущаясь. — Можно и ответить за это.
Серегин приятель тем временем пятится, отодвигается за кусты и вот уже мелькает меж соснами.
Федя опять держит Серегу за локоть.
— Без шума, гражданин. Вы задержаны.
Серега плечом резко толкает его, ставит подножку, и Федя проваливается в тот же боярышник. При этом он испытывает не возмущение, не ярость, а какой-то странно отвлеченный ужас за молодого человека: что он наделал? Оскорбил действием во время исполнения обязанностей, придется отвечать по всей строгости — надо же!
Федя выкарабкивается из кустов при помощи первого пострадавшего и вытаскивает пистолет, потому что нарушитель мчится во всю прыть.
— Стой, стой, стой! — Федя не замечает, что кричит трагическим шепотом, и три раза стреляет в воздух.
Массовое гулянье прервано, все устремляются на выстрелы, в бегущей толпе нервная неясность.
Серега несется, не чуя ног. Вокруг свистят пули, прокурор требует высшей меры наказания, знакомые девушки в слезах, со сладким ужасом смотрят на удальца, променявшего постылую волю на тюремные решетки и мрак одиночки.
Избегая враждебно настроенных улиц, где живут его участковые, дружинники, конная милиция и, возможно, весь личный состав Майского угрозыска, Серега кружит, петляет, срезает углы, приближаясь не к собственному дому, а к дому Женечки Смирновой. О предполагаемом свидании Серега размышляет с нетерпеливой надеждой: «Если куда подалась — до ночи здесь торчать. Лучше бы уж дома сидела! Мать не отпустит, хоть так поболтаем. А то совсем с тоски сдохну».
Нетерпение это проистекает не из страха, долю которого Серега желал бы растворить в общении с Женечкой, — нет, нет! — бояться ему некогда, у него просто недостает воображения мучиться и страдать из-за недавнего происшествия, а к Женечке его толкает внезапный приступ смутной, беспокоящей пустоты.
Над Женечкиным домом линяло-красные полосы — следы пропадающего солнца, они дрожат, трепещут — скорее всего, по причине страшного грохота, колеблющего землю и небо, — это Женечка наслаждается магнитофоном, недавним отцовым подарком. Серега радешенек: «Одна, одна!..» — и, не пользуясь условным свистом, изо всех сил жмет кнопку звонка, приплясывает, подмигивает неизвестно кому, на лице — беспечная улыбка, а все его длинное, крепкое тело словно погружается в какой-то размягчающий раствор. Прямые плечи никнут, поясница преломляется, образовав острый уступ, с неловкой развязностью ведет себя левая рука, то проверяя наличие застегнутых пуговиц, то залезая в карман, то расслабленно умещаясь на выпяченном бедре.
Женечка выпрыгивает на веранду: рыжий мальчишеский чубчик, босая, в кокетливо перешитой тельняшке, брючки до колен — сорванец, юнга, этакая бестия, черт возьми!
— Ой, Сережка! Привет! Слышишь?! — кричит она. — Дома никого. Вот жизнь, да?!
— Здорово, невеста! — во всю глотку отвечает Серега и, заметно подергиваясь, наступает на Женечку.
Она тотчас выбрасывает вперед руки, кисти напряженно заострены, маленькие полные губы образуют вымученную, отрешенную улыбку; в несоответствии с ней — тревожные дымчатые глаза и побелевший хрупко-остренький носик. Серега воет: «Да-ру-ру-ра! Да-ру-ру-ра!» Женечка преданно оседает перед ним — твист набирает силу. Кавалер и барышня наперегонки торопятся локтями; иногда бешеная работа эта прерывается Серегой: выпрямляясь и с ленцой откидывая спину, он плавно, как в «Барыне», машет на Женечку, жмурясь, блаженно сияя ртом, вот-вот пропоет простуженно-частушечным говорком: «Фу-ты, да ну-ты!» Пляшут и пляшут, нерасчетливо, до пота, пляшут очень добросовестно и очень некрасиво, потому что в Майске путного твиста-то и не видели, а обучались понаслышке. Верно, однажды Женечка танцевала в клубе «Энергетик» с иностранным туристом, и с тех пор считается лучшей в городе исполнительницей этого танца и посему даже выработала брезгливо-снисходительную гримаску, с которою покрикивает на кавалеров: «Спортивней! Изящней! Ну же!..» — покрикивает на всех, кроме Сереги, потому что он — замечательный, она от него без ума, без памяти. («Ой, девочки, у него глаза, глаза!.. Прямо как у цыганчика. Девочки, девочки — смешно, правда? — он мне сказал: теперь, говорит, ты — боевая подруга…»)
