Володя вспомнил, как месяц назад Коля, пользуясь опозданием учителя, вышел к доске и сказал: «Представьте двух закадычных друзей в горах, на краю пропасти. Один из них сорвался и повис на веревке, которую держит второй. Он не может вытащить сорвавшегося, сил не хватает. Помощи ждать неоткуда. Он, в лучшем случае, продержится с полчаса. У него, следовательно, два выхода: или вместе с другом рухнуть в пропасть, или обрезать веревку и остаться живым. Какой бы выход предпочли вы?»
На перемену девятый «б» не пошел, занятый непримиримо-гневным спором. Одни кричали: «Конечно, лучше разбиться вместе! О чем тут думать! Раз друзья, то и смерть на двоих!» Другие, тоже на крике, возражали: «Толку-то вместе разбиться! Так хоть один останется жив! И будет помнить о дружбе, помогать матери или жене погибшего. А так что!! Бессмысленная смерть!» Володя тогда тоже до крайности разгорелся и с пылающей головой спрашивал у Кехи: «Ясно, что вместе надо броситься, правда ведь, Кеха? Раз друзья, то везде вместе, скажи?» На что Кеха спокойно и холодно ответил: «Не знаю. Во-первых, надо попасть в это положение, чтобы знать, что делать, а во-вторых, настоящий друг не даст погибнуть просто так, за компанию». Володя закричал запальчиво: «Как ты можешь! Какая компания, если друга не будет! Его не будет — меня не будет!» Вообще тогда в классе многие перессорились и наконец потребовали от молчавшего Коли: «А ты-то как думаешь?» Он строго посмотрел на товарищей, дождался тишины и проговорил: «Надо бросаться. Неужели не понятно?» Девятый «б» примолк — так серьезно и решительно приговорил Коля к смерти друзей из своей «мыслительной каверзы», что спорить далее было неловко.
«Да, хорошо быть уверенным, решительным. Вообще независимым», — вздохнул Володя, вздох завершился неожиданным писклявым всхлипом. Володю это поначалу рассмешило, но вдруг с необычайной поспешностью настроение переменилось, он только удивленно ахнул: «Вот крутит меня! На полных оборотах!» Нелепо вырвавшийся всхлип отстранил его от нынешнего утра, от Кехиных размышлений, от Настиных ласково-покровительственных насмешек — Володя почувствовал себя совсем маленьким мальчиком, беззащитным, одиноким, идущим неизвестно куда и зачем, вокруг летняя благодать, зелень волнующе тепла и прохладна, а мальчик всхлипывает, обижаясь на кого-то, неизвестного и строгого, прогоняющего от травы и ручьев, от всех летних забав и заставляющего идти, узнавать про какую-то иную жизнь, в которой все непонятно, зябко, тревожно. Володя поежился, пошел быстрее, согреваясь после этого резкого перепада настроения. «Нет, что ни говори, а все-таки очень трудно жить», — опять вздохнул Володя, но уже без всхлипа.
Между тем Кеха спрашивал Тимофея Фокича:
— А как, по-вашему, дед мог быть хорошим человеком?
— Наверное, мог. Если рассматривать его отвлеченно от истории.
— Как это?
— Каждый из нас, думая или говоря «хороший человек», подразумевает под этим, видимо, того, кто любит людей, природу, добр, снисходителен к детям, женщинам, безусловно, честен до щепетильности. Правильно?
— Ну, примерно…
— Так вот. Этот хороший человек тем не менее может служить исторически порочной идее. Думаю, вы согласитесь, что белое движение было порочно, так сказать, и в философском смысле, и в практическом проявлении. Столько в нем было злобного, пьяного, самого низменного. Поэтому, простите меня, если ваш дед был хорошим человеком, тем печальнее и ужаснее его участь.
— Но он же мог искренно верить!
— Конечно, мог! Даже, скорее всего, так оно и было! Иначе трудно допустить, что он был хорошим человеком. Искренность — хорошая и много объясняющая в человеке черта. Но вы же понимаете, Иннокентий, что при историческом взгляде на вещи она, в сущности, ничего не оправдывает?
Кеха не ответил, задумавшись. Потом спросил:
— А вы, Тимофей Фокич, в те годы здесь были или где?
— Я ушел со второго курса Казанского университета, вернулся в Майск и с тех пор помогаю Советской власти учить детей.
— Значит, в гражданской вы не участвовали?
— Если вы, милостивый государь, — голосок Тимофея Фокича зазвенел, сам он выпрямился, чуть подал вперед маленькую тощую грудь, — считаете, что учить детей в нетопленном классе, под пушечными выстрелами, не зная, удержат ли город через полчаса и что будет с детьми, если вы не считаете это участием, то я придерживаюсь совершенно противного мнения.
— Да нет, извините, вы не так поняли, — смешался Кеха.
Тимофей Фокич утер панамой слегка вспотевший желтовато-смуглый лоб, снова ссутулился — обмякла на плечах, сморщилась холщовая блуза.
— Это вы, сударь, извините мою несдержанность и нескромность. Если вы сейчас в душе смеетесь над моим старческим пафосом, правильно делаете.
— Да что вы, Тимофей Фокич! — искренне возмутился Кеха.
— Ну хорошо, хорошо.
Утро достигло невидимого в синеве перевала, перехлестнуло через него теплым, прозрачным потоком, и вот задрожал, заструился жаркий воздух июньского дня.
