Паломницы остановились, поглядели хмуро. Одна выглядела и впрямь очень ветхо — лет на восемьдесят. Маленькая, щуплая, с плотно сжатым ртом, она, как и многие худощавые женщины в этом возрасте, напоминала больную птицу. Вторая была моложе и выглядела лет на шестьдесят — шестьдесят шесть. Высокая, довольно статная, она удивляла смуглостью круглого лица и выразительностью черт: темные глаза смотрели сумрачно из-под выпуклого лба. Волосы были спрятаны под косынку, плотно охватывающую голову.
После непродолжительного молчания произнесла неожиданно тяжелым, низким голосом, плавно махнув рукой за спину:
— А напрямки…
— Через лес, что ли? — уточнил Линько.
Паломница повторила свой странный жест, и обе женщины двинулись дальше.
— Вы ехали через лес? — осведомился Антон.
Линько пожал плечами:
— Да нет вроде. Но может, это кратчайший путь, а?
Они медленно покатили между деревьями. Линько тер потное лицо и сокрушенно качал головой. Метров через двести Антон затормозил.
— Хорош, — сказал он.
Сыщики выбрались из машины и нерешительно потоптались возле. Лесная дорога впереди обрывалась, иссякала, обращалась узкой тропкой, теряющейся в зарослях папоротника. Линько нырнул в салон, выудил карту и расстелил ее на капоте.
— Хрен с ним, с этим Истратовом, — бормотал он, — его и нет тут. Я одного не пойму… Вот смотри. Бабки-то эти, они откуда вышли? Ну, вот дорожка эта… Тут же дальше лес! Видишь, глубиной километров десять. И ни одной деревни.
Антон скользнул взглядом, сжал губы.
— Наврала, похоже. Или не поняла. Ты ж видел — они какие-то словно не в себе… Знаешь, Вова, давай-ка двигать отсюда. Темнеет вон… Отложим твою версию… Пока.
На обратном пути Линько задумчиво спросил:
— И много у вас такой работенки — за бабами шпионить?
— Немного, — отозвался Антон, — но клиенты солидные. На них держимся.
— То есть не на них, а на их б…, — заухмылялся Линько.
Антон покривился.
В это же время неподалеку по другой проселочной дороге продолжали брести две женщины в темном. После встречи с сыщиками они не проронили ни слова, хотя старшая поняла, что совет младшей был лукавым. Их догнал запыленный, дребезжащий рейсовый автобус и, хотя они не подавали никаких знаков, затормозил. В салоне, пахнущем пылью и бензином, смуглая и высокая положила темную руку на плечо своей спутнице, и та вдруг благодарно затрясла головой.
— Поживешь еще, — произнесла смуглая едва слышным, свистящим шепотом.
Они вышли в Истре на пристанционной площади и, не сказав, друг другу ни слова, разошлись в разные стороны. Смуглая паломница двинулась к станции, но, секунду помедлив, направилась не к лестнице, а через кусты, через рельсы, — к торцу платформы. Это выглядело нелепо. Платформа возвышалась метра на полтора над землей. Из кирпичной кладки торчали три металлических скобы, оставленные, вероятно, для сугубо технических целей. В двух шагах двое рослых загорелых подростков допивали пиво и собирались мочиться. Для того сюда и слезли. Появление пожилой женщины вызвало насмешливое удивление.
— Заблудилась, бабуля, — сказал парень с наколкой в виде змеи на левом плече, — лестница с другой стороны.
Женщина бросила на них скользящий взгляд, взялась за верхнюю скобу и с кряхтением перевалила на платформу заплечный мешок. Потом поставила ногу на нижнюю скобу и взглянула через плечо.
— Слышь, парень, подсоби-ка…
Ее низкий голос и непререкаемая интонация, казалось, произвели впечатление. Один из парней передал другому бутылку и подошел. Женщина выглядела достаточно тучной и грузной.
— Как я тебя подсажу-то? Ты чё?
Она уже встала на скобу и немного подтянулась, ухватившись за край платформы. Выдохнула:
— Толкани-ка… Не бось…
Парень с ухмылкой поддержал ее за крупный зад, а потом с некоторым усилием надавил. Женщина подтянулась и встала на край платформы на колени, потом на четвереньки. Тяжело выпрямилась, подхватила мешок и, не обернувшись, двинулась по платформе. Парни расхохотались. Потом приступили к намеченному. Застегивая штаны, тот, что толкал, заметил:
— Жопастая, однако, бабка-то. Как это, знаешь, как подушка…
Они снова рассмеялись.
Десятью минутами позже у пивного киоска парень со змеей на плече вышел из очереди, сказал приятелю:
— Посижу тут пока…
— Ты чего?
— С башкой чего-то… И ноги ватные…
Он присел за киоском прямо на землю, опустив голову между колен. Второй участливо склонился:
— Я ж говорил… Ты утром у Митяя ширялся?
— Да нет…
— Правда, что ль?
— Да говорю — нет… Не знаю. Подожди… Вроде отпускает.
Со стороны Волоколамска с дробным жестким стуком прибыла электричка.
В этот августовский сырой вечер просто необходимо было выпить — в тепле и уюте. Ближе к концу ординарного рабочего дня Корней решил, что может себе позволить. Встреч с клиентами и разборов на неродном языке наутро не намечалось.
