…Резким движением он громко защелкивает свой портсигар, словно желая положить конец нашим критическим осмотрам друг друга. Я встаю. Жан тоже встает, мое движение пробудило в нем задремавший было инстинкт охотника, преследующего выслеженную дичь.
– Вы куда?
– Как куда?.. Домой.
– Это куда же – домой?
– Сперва в Женеву, потом в Париж.
– Неплохая идея… Но, может быть, мы прежде совершим небольшую прогулку на автомобиле?
– Спасибо, но дорога вдоль озера очень скучная.
– Тогда покатаемся на паруснике?
– На каком? На том, что вы собираетесь купить?
– Нет, на какой-нибудь местной калоше, какие они изображают на открытках. Вон они на причале стоят.
Я колеблюсь, но все же в конце концов принимаю предложение, и не потому, что мне так уж захотелось прокатиться на лодке. С момента моего приезда в Уши меня мучило ощущение моего промаха, нелепого недоразумения, связанного с ложным отъездом, и день был испорчен. Это ощущение еще можно было рассеять, если, к примеру, я стала бы очень торопиться, но не представляю себе, как это сделать. Не знаю я также, зачем сюда приехала, хотя прекрасно отдаю себе отчет в том, что в нашем поединке мне так и не удалось взять верх над ним и что, может быть, достаточно было бы буквально одного какого-то мига, сказанного слова или короткого отдыха на недвижимой воде, чтобы я уехала отсюда успокоенной.
Мы удаляемся от берега, но парус наш еще бессильно полощется на ветру, не надуваясь и не наклоняя мачту… Массо остался на причале, он хотел было, подобно сильфу, одним прыжком очутиться в лодке, но загремел в воду, и с него текло, как с мокрого зонтика, но он не уходил, а непререкаемо выкрикивал корсарские команды:
– Поднять паруса на гитовы! Травить концы! Загрузить корму! Равняйсь на правый борт! Отдать якорь! Тянуть шкот!
Мы даже не смеемся, а наш матрос, не нюхавший соленой воды, вместе с помогающим ему босым мальчишкой выруливает на середину озера и с бесстрастной вежливостью поглядывает на нашего безумца, привыкший, как и всякий добропорядочный швейцарец, к дурацким выходкам приезжих господ.
– Массо простынет, – замечаю я, чтобы хоть что-то сказать.
– О, пустяки, – рассеянно отвечает Жан с холодной вежливостью, словно в ответ на мое извинение после того, как я наступила ему на ногу.
– Как пустяки? Этот человек все же не ваша собственность.
– Именно поэтому. Будь он моей собственностью, я бы не допустил, чтоб он схватил насморк.
– Приятная вы личность, ничего не скажешь!
– Достаточно приятная, чтобы отдать свое пальто женщине, которая явно мерзнет. Накиньте его, на вас больно смотреть.
Это правда, я и сама почувствовала, что побледнела от холода: ветер разбудил нашу лодку, которая подчинилась ему, звонко щелкнув разом выгнувшимся парусом, и, весело заскрипев досками борта, внезапно наклонилась.
Продрогнув, я кутаюсь в плащ Жана, который немного пахнет резиной, а еще табаком и духами, но не теми, что у Майи.
– Надеюсь, вы не страдаете «озерной» болезнью?
Я смеюсь, уткнувшись подбородком в поднятый воротник, колючий, как соломенный коврик у входной двери:
– Нет-нет! Только я мало спала, и с самого утра не было ни минуты покоя…
– Бедняжка…
Он ничего не добавляет, он никогда не находит слов, чтобы посочувствовать. Помню, как он ухаживал за заболевшей Майей: лицо его выражало возмущение, и он вымещал свой гнев, яростно взбивая подушки и расплескивая подаваемый отвар целебных трав. Я никогда не вспоминала эту сцену и полагала, что напрочь ее забыла. Но стоило Жану произнести «бедняжка», как она вспыхнула в памяти во всех подробностях.
– Но теперь вы, Жан, замерзнете.
– Спасибо, обойдусь.
Если бы я воскликнула, как Майя в таких случаях: «Неужели вы, дорогой друг, не боитесь, что эта изморозь повредит вашей неотразимой красоте? Разве можно в такую погоду выходить раздетым?» – то Жан, несомненно, ответил бы мне в том же тоне, а не процедил бы сквозь зубы сухое «спасибо». Между нами пробежал холодок – я вовсе не каламбурю – только из-за того, что была проявлена естественная забота. Его нормальное проявление мужской заботы нас не сближает, а, наоборот, отдаляет, и мне хочется обращаться к нему «мсье».
Примитивное оборудование лодки – узкая жесткая скамейка, мокрое днище – лишь усиливает наш моральный дискомфорт и вызывает в моей памяти образы, связанные с периодом моей странствующей жизни, с переездами с квартиры на квартиру, необходимостью обжиться в новых стенах, расставить свою мебель, которую как-то не узнаешь в новом помещении. Что бы я ни делала, мне не удается разрушить возникшее ощущение начала чего-то,
След за кормой остается в виде двух узких пенистых бурунчиков очень бледного и чистого зеленого цвета. Вода мне кажется теплой по сравнению с моей холодной рукой…
– Почему все женщины, когда сидят в лодке, опускают руку в воду? – спрашивает Жан.
Я пожимаю плечами:
