Я назначаю тебе свидание на этой террасе, за которой лишь море и конец сна. Иди туда, иди медленно и так тихо, чтобы я могла ошибиться, определяя расстояние между нами, чтобы в тот миг, когда вздрогну, почуяв тебя рядом, я не могла бы уже протянуть руки, чтобы оттолкнуть тебя… Ты как подводный камень, подстерегающий меня на моем пути… Но раз я не хочу тебя избежать, то придется тебя преодолеть.
– Э, да это уже Париж, – говорит Жан.
Он протирает вагонное окно краешком шторки и пытается разглядеть, мимо чего мы проезжаем. Но за стеклом темно, и он видит только свое отражение. И я вижу оба его лица: одно светлое, другое потемнее, упирающиеся лбами друг в друга, словно два барана, приготовившихся к бою.
Он застывает в этой позе, быть может для того, чтобы дать роздых своим усталым глазам, устремив их в непроглядную тьму. Нам надоело ехать, сидя друг против друга.
С Майей все получилось не так утомительно, как я ожидала. Помню спящего Жана со склоненной к плечу головой и чуть приоткрытым ртом, примостившегося в углу вагона. Я натянула вуаль шляпы под самый подбородок, и привет! А вот Майя – ее правый глаз был скрыт козырьком кожаной кепки – курила одну за другой сигареты (не меньше двадцати), лихорадочно листала газеты и наблюдала за нами с завистью, бодрая, словно лесная сова… Но теперь… Не могу отрицать, сегодня мы провели несколько прелестных часов. Например, в вагоне-ресторане, где нам было весьма забавно изображать супружескую пару и вместе выбирать в карте вин то, что утешило бы в явной неудаче, постигшей нас с жареной бараниной по-бретонски. Я шепнула тогда Жану с лицемерным упреком:
– Не будьте со мной так показно любезны, прошу вас! А то еще подумают, что мы только что познакомились в коридоре.
В купе мы, можно сказать, одни. Дама в пенсне с маленькой собачкой в счет не идет. Ее избалованный песик ни за что не желает лечь, он засыпает стоя, падает носом вниз, в испуге просыпается, и все начинается сначала, как это делала, бывало, моя Фосетта, моя покойная Фосетта.
– Если бы вы знали Фосетту… – говорю я Жану.
И рассказываю ему несколько историй про собачью гениальность. Когда я вспоминаю свое прошлое, он слушает меня вежливо, терпеливо и с некоторым отвращением. Ладно, будем молчать. Молчать с бешенством, со страстью!.. Со своей стороны я заметила, что, когда Жан начинает говорить о своей семье или о себе, его лицо принимает особое выражение.
Он говорит: «Мой отец… Мой дядя Ла Урметт…» – и это звучит одновременно и легкомысленно, и весомо. Он говорит: «В тот год скончалась моя бедная мамаша» – тоном благодушного презрения и добавляет ради красного словца: «Все мы повинны в том, что наши матери в каком-то смысле умирают с горя!»
Я могла бы ему ответить: «Только не я» – лишь для того, чтобы увидеть, как он удивится, выпятив подбородок и подняв брови: «А что, мюзик-холльные актерки имеют, оказывается, и семьи? Представляю себе, что это такое…» Зато всякое упоминание о Майе он воспринимает без всякого смущения, с большой охотой: «Мы, конечно, позавтракаем на этой неделе все втроем?»
Я нашла это
– Отлично! Быть может, этот взгляд и годится только для домашнего употребления, но сам по себе он очень хорош!
Когда проводишь в поезде двенадцать часов кряду, то как-то там обживаешься, даже если мало разговариваешь. То презрение, которое Жан, не упуская случая, выражает по отношению к моей бывшей профессии, доказывает, что он об этом непрестанно думает, желая ее зачеркнуть, и что его влюбленность распространяется несколько дальше, нежели желание провести вместе следующую ночь…
Дважды Жан вдруг так резко вставал, что можно было подумать: сейчас он остановит поезд и сойдет, – но потом он все же успокоился, сел и покорно сказал:
– Простите меня, в поезде я всегда становлюсь злым. В машине я просто прелесть, а железнодорожный вагон – это как тюрьма, из которой…
– Не выйдешь…
– Вот именно, и заключение это длится бесконечно долго! В любом месте нам было бы лучше, чем здесь. А от вашей терпеливости и святой пришел бы в ярость.
– Знаете, привычка к поездам…
– Да, знаю, знаю. Не заводите только вашу песенку о гастролях, не то я за себя не ручаюсь!
Я смеюсь, потому что подумала о Максе и потому что мне уже нравится обманывать Жана насчет причин моего веселья… В его обществе я явно не становлюсь добродетельнее.
А на самом деле в этом вагоне, пропахшем апельсиновыми корками, пылью и типографской краской от свежих газет, совсем неплохо. Только нам надоело здесь быть. Наша тяга друг к другу делает мучительными и затянувшиеся паузы, во время которых мы якобы отдыхаем, и долгие беседы, и даже попытки развлечься вроде пресловутой прогулки на парусной лодке. Совместные обеды казались мне нескончаемыми, а вот он не в силах вынести двенадцати часов тет-а-тет. Если бы он посмел, то воскликнул бы: «Давайте играть во что-нибудь другое».
