Я села на ковер, скрестив ноги, а Жан вышел из комнаты. Это что, гостиная? Похоже. А может быть, курительная комната? В отблесках пламени я вижу полированное дерево, гнутые ножки красивой старинной мебели, темно-зеленые тона гобелена на стене и округлость вазы синего стекла.
Глубинная усталость и лихорадящая слабость женщины, готовой рухнуть и наблюдающей за всем этим как бы со стороны, делают особенно желанным огонь в камине, перед которым я нахожу прибежище…
– Не дать ли вам подушку?.. Сегодня я обслуживаю гостей, Виктор еще не вернулся с вокзала.
Жан ставит возле меня поднос с апельсинами и виноградом.
– Зимние фрукты. Ужин более чем скромный. Еще есть неважное десертное вино в этом графине и холодная вода.
– Это не имеет значения. К тому же я сейчас ухожу…
Я бросаю на него взгляд снизу вверх, который, скорее всего, выглядит жалко, но Жан его словно не замечает и присаживается рядом со мной, как и я, скрестив ноги и аккуратно подтянув при этом на коленях стрелки брюк. Отсветы танцующего пламени делают его лицо похожим на лик глиняной статуэтки с серебряными глазами. Он высасывает виноградины и бросает пустые шкурки в камин с детской серьезностью, а я выжимаю сок из надрезанного апельсина. Потом он наливает себе полный стакан воды, вытирает мокрые пальцы и восклицает: «А-а!» – что значит примерно следующее: «Надо же в конце концов на что-то решиться!»
И я вдруг понимаю, что он тоже может быть застенчив и робок и что его сдержанность после того поцелуя в холле гостиницы вызвана не столько тактикой, сколько несмелостью… И в тот самый момент, когда я уже была не в силах даже сделать вид, что сохраняю хладнокровие, его спасительное лукавство вдруг вернулось. Я повторяю, подражая ему: «А-а!» – и добавляю:
– Я искала переходную фразу, которая нас естественно приводит к следующей, то есть к следующей: «Э-э». На всех языках это означает: «Сейчас уже половина первого ночи!»
Огонь в камине рассыпался на множество раскаленных угольков. В разом сгустившейся темноте я вижу, что серебряные глаза засверкали прямо-таки негритянской свирепостью, и уже меньше чувствую застенчивость и робость моего хозяина… Чтобы себя укрепить и мысленно оскорбить Жана, я вспоминаю Макса, всегда такого покорного, несмотря на свою силу, и откровенного в атаке, что я никогда не страшилась его… Я мгновенно прогоняю этот образ с неблагодарной резкостью: «Нет-нет! Оставь меня в покое, мне и с этим трудно управиться…» А «этот» тем временем улегся ничком, опершись о локоть и придвинув голову к моим коленям. Он поворачивает свои зеленые глаза к двери, словно не слыша, что я сказала:
– Это Виктор вернулся с нашим багажом.
– Значит…
– Ничего не значит. Сидите как сидели. Что вам до того, что Виктор привез чемоданы? Никто сюда не войдет, если я не позвоню. Уходите, если только вам на самом деле хочется уйти.
Этот прямой призыв быть искренней застает меня врасплох, и я не знаю, что ответить. Я готова сказать правду, но она во мне еще не собрана воедино, словно охапка сена, уносимая рекой. Правда… Какую из них выбрать? Признаться ему, что каждое его слово меня здесь удерживает? Но в то же время я чувствую себя холодной и спокойной, совсем иначе, чем вчера вечером, все чувства и желания словно в дремоте. Все это правда, но сказать ее невозможно…
Может быть, он догадывается об этом, поглаживая мою щиколотку сквозь шелковый чулок. Это почти не ласка, а напоминает скорее механическое движение, когда пальцем повторяешь линию орнамента на обоях или на материи.
– Скажите, скажите: вам правда хочется уйти?
Он еще ближе придвинулся ко мне. Я чувствую, что его подбородок упирается в мои скрещенные ноги… Я гляжу ему прямо в глаза и печально отвечаю:
– Нет.
В камине, в самом углу топки, еще вспыхивает последний язык пламени. Вот оно приникло к красно-черной золе, и кажется, будто ему уже никогда не подняться, однако оно вдруг снова взметывается и словно бьет крылом, оживая… Именно такое освещение и нужно, чтобы так близко разглядывать лицо этого почти незнакомого мужчины, – отсвет пламени то скрывает его, то высвечивает. Печаль, которая прозвучала в моем признании, не позволила ему вскочить, ликуя. Он поискал и нашел нежную интонацию, чтобы настоять:
– Значит, вы останетесь?
Бессильным жестом я указываю на комнату в этом чужом доме, на свой дорожный костюм, на шляпу которую я не снимала уже столько часов, и пытаюсь пошутить:
– Жан, даже если считать меня вконец аморальной…
Потом я вдруг замолкаю и берегу силы, чтобы отбиваться, потому что он, так сказать, пошел на меня в атаку, стал притискиваться ко мне, придерживая обе мои руки своими, он нарочно делает себя грузнее, чем есть на самом деле, обвивает меня, словно ползучий сорняк. Я не смогла ни встать, ни даже выпрямить ноги, но сопротивляюсь изо всех сил, хотя он уже почти опрокинул меня на ковер. Я с трудом опираюсь только на одну руку и тихо шепчу:
– Какая глупость!.. До чего же это глупо!..
…Эта возня длится до тех пор, пока я, сентиментальная самка, не выкрикиваю с возмущением, словно жалуясь в душевной простоте:
