Он тихонько прижимает меня покрепче к себе и даже не поднимает глаз. Но я вижу, как от век к губам по щеке его скользит тень довольной улыбки. Он разом успокаивается и как-то тяжелеет, словно его уже смаривает сон… Я не жалею о том, что сказала. Днем позже, днем раньше, но испытания совместно проведенной долгой ночи и утреннего просыпания вдвоем мне было все равно не избежать. Я чувствую себя сегодня вечером такой малодушной, меня пугает одиночество, которое голосом Майи твердило бы до рассвета: «Он сматывается, и только его и видели…»
Ужин проходит быстро, мы оба в ударе и разговариваем с необычным блеском. Взглянув на монограмму на серебре или доставая что-то из старинной горки, Жан начинает рассказывать мне о своей семье, и от этого создается впечатление, что он как бы расширяет пространство для моего пребывания в этом доме,
– Сколько тебе лет, Жан?
– Тсс! Вот уже два года, как я это скрываю.
Он шутит, и я тут же воображаю, что он скрывает от меня свой возраст из деликатности, чтобы не давать повода сравнивать… И я не смею настаивать, меня бьет мелкая дрожь…
– Ох этот чертов отец! Мне придется провести у него на той неделе три дня… Если считать дорогу туда и обратно, то в целом это будет пять дней отсутствия. Если я пропущу день рождения моей матери, то нашего Самодержца хватит удар. А тебя прельщают пять дней без меня?
– Не знаю, сейчас мне трудно себе это представить.
– Что ты будешь делать все это время? С кем будешь встречаться? С родственниками, с друзьями?
Он впервые проявляет прямой интерес или, во всяком случае, любопытство к тому, что находится вне сферы нашей близости… Слыша его четкие вопросы – родные?.. друзья? – я с изумлением поднимаю глаза на это молодое и властное лицо.
– С тех пор как умерла моя невестка Марго, у меня нет родных…
– А друзья? У тебя и друзей нет?
Я подавляю в себе постыдное смущение странницы, у которой нет ничего своего, и отвечаю с вызовом:
– Как так нет? У меня есть Браг… и еще была танцовщица, но она сейчас в отъезде, у нее есть ребенок, хотя она и не замужем, ее зовут Бастьенна.
Он, видимо, хотел сострить по этому поводу, но вовремя удерживается.
– Да ладно, что об этом говорить, еще неделя впереди. К тому же… Я не уверен, что не возьму тебя с собой.
– А захочу ли я?
Мы смеемся, ласково глядим друг на друга, но, пожалуй, не очень искренне. Он рожден, чтобы нравиться с первого взгляда, покорять, а потом сматываться. Я… Я как та серая кобыла, что была у отца: чувствительного удара кнутом она не боялась, но тень кнута в пути возле ее морды ввергала ее в панику…
И все же он пытается вести себя как хозяин, и я думаю о том, что в Ницце, меньше месяца тому назад, я говорила ему «Малыш» и бросала через плечо: «Послушайте, вы»…Как далека я теперь от этого фамильярного, небрежного «вы». Теперь я говорю ему «ты», но весьма уважительно – ведь он мой источник наслаждения…
Жан придвинулся ко мне и ест десерт из моей тарелки.
– Ты разрезаешь апельсины пополам, а я их чищу и посыпаю сахаром.
– Какая гадость – посыпать апельсины сахаром! Летом буду делать тебе фруктовые салаты, я великий мастер по салатам.
– Нет уж, увольте! Я запрещаю тебе это делать. Мне всегда казалось, что фрукты в таком салате уже один раз съели.
Всякий раз, когда мы не сходимся во мнениях, нас охватывает какая-то опасная веселость. И вдруг я говорю как дура:
– Все эти мелочи как будто бы не имеют значения, однако в свое время я просто бесилась, когда мой муж макал хлеб в тарелку с супом…
Но Жан плевать хотел на моего мужа. Он услышал, как настенные часы пробили половину девятого, и с нарочитой буржуазной бесцеремонностью принялся потягиваться и зевать, демонстрируя полный рот белоснежных зубов. Роскошная красная глотка, способная все сожрать… Он замечает мой взгляд, и выражение его глаз мгновенно меняется, он глядит на меня тяжело, без улыбки и произносит: «Иди…»
Он спит. Не так, как спит днем. Он чувствует сквозь сон, что долгая ночь еще впереди, и пронзительный холод, предшествующий позднему мартовскому рассвету, охватывает его, – он спит, неподвижный и строгий, укрытый одеялом по самые плечи. Дышит он очень медленно. Газовый фонарь, что стоит на тротуаре, освещает его неровным светом. Окно широко распахнуто, и я вдыхаю, будто за городом, запахи сырой насыпи фортификаций, тумана и холодного воздуха такой безупречной чистоты, что он делает целомудренной комнату нашей любви.
Он оставил мне рядом с собой много места, но я не решаюсь шелохнуться. Я чувствую себя усталой, забытой до его пробуждения, но умиротворенной и терпеливой. Он сейчас не помнит, что я здесь… Я только что коснулась его, но он детским нетерпеливым движением убрал свою руку.
