– Он сматывается как никто, и вернуть его невозможно. Я говорю об этом спокойно, потому что первый шок, к счастью, уже прошел, но Жан поступил со мной точно так же, как с Мартой Биз, притом что она настоящая звезда, и с госпожой… Черт возьми, нет у меня памяти на фамилии! Ну эта вдова, такая шикарная блондинка?.. Да пес с ней, не важно. Он сматывается ни с того ни с сего, и это самое ужасное. Обычно когда кого-нибудь бросаешь, то закатываешь сцену верно? Либо люди постепенно все больше удаляются друг от друга… Так вот, моя дорогая, он сматывается посредине фразы, тихо прикрыв за собой дверь, либо выходит купить сигареты и возникает через какое-то время в форме изящно написанного прощального письма, весьма впечатляющего. Не знаю, такая ли вы, как я, но на меня это производит куда большее впечатление, чем когда устраивают сцену: «Раз мы должны расстаться…» Манера Жана сматываться – самая худшая, потому что, заметьте, он вовсе не из тех, кто опустошает ваш кошелек и исчезает, как дым от сигареты, вовсе нет! Ему пишешь, просишь свидания и встречаешь в назначенном месте господина, которого зовут Жан. Узнаешь его костюм, его галстук, его трость, его запонки, даже звук его голоса. Но что до самого господина… Он так удачно «смотался», что, сколько ни пяль на него глаза, все себя спрашиваешь: «Никак не пойму, спала я с этим человеком или нет?» Послушайте, я не злая, но мне хотелось бы поглядеть в глаза той женщины, которая меня сменила, когда он и от нее смотается!.. Ну вот, теперь еще и дождь закапал, только этого нам не хватало. Пошли, я отвезу вас на своей машине. Кстати, она желтого цвета, но это так, к слову, я не суеверная. Машина и тот, кто ждет меня в ней, – это попытка, бледная попытка…
– Нет, не могу. Мне здесь неподалеку надо кое-что купить…
– Тогда побежали, я отдаю вам половину своего зонтика.
– Нет-нет, бегите к машине, моя одежда не боится дождя… Бегите… Конечно, я вам позвоню…
Она бежит, такая миниатюрная, и ее юбка, которую она приподняла, облегает ее колени, как короткие кальсончики. Она исчезает, куда более легкая, нежели тот груз, что она мне оставила. О, сейчас мне хотелось бы говорить, признаться во всем, выкинуть все из себя, что я только что подавляла в себе…
– Майя!..
К счастью, она не слышит… Я останавливаю проезжающее такси, говорю адрес бульвара Бертье: «И побыстрее, пожалуйста!» А что, если Жан в мое отсутствие взял и смотался?
– Жан!.. А, ты дома!..
– А где же мне быть?.. Что с тобой?
– Ничего… Представляешь… Я попала под дождь и вот вернулась сюда, вместо того чтобы пойти переодеться в гостиницу. Так глупо получилось…
– Возвращаться сюда никогда не глупо.
– Но мне хотелось получше выглядеть… А я пришла такой, какой была прежде.
– Надеюсь. Ты очень похожа на ту путешественницу, что однажды ночью села тут прямо на ковер. Ты мне нравишься…
– Не меньше, чем та путешественница?
– Даже больше.
Я медленно прихожу в себя. Болтовней с Жаном, благожелательными, но мало что значащими фразами я пытаюсь скрыть то смятение, которое охватило меня, когда я расставалась с Майей. По мере приближения к дому оно все возрастало и превратилось наконец в подлинное отчаяние: «Жан уехал… Я чувствую, что он уехал… Я в этом уверена…»
Слова Майи преследовали меня на протяжении всего пути, словно зловещая сила
Но он здесь, вот он, живой, невредимый, ходит между пылающим камином, который он специально раздул для меня, и торшером с абажуром в виде светящейся крыши пагоды. Полированные витые ножки кресел отражают пламя, а шелковые занавески на окнах своим насыщенным красным цветом придают комнате праздничность…
– Что с тобой?.. Ты сказала, что пройдешь несколько шагов, чтобы подышать свежим воздухом, а приезжаешь в такси, да еще с таким видом, будто едешь невесть откуда…
– Кажется, я простудилась. Какое здесь живительное тепло!
– На ужин у нас рябчики и венский торт, огромный…
– В самом деле?.. Вот это да!.. А что сказал жестянщик?
– Увидев дверцу с большой вмятиной посредине, он сказал: «Дверца смята».
– От него ничего не скроешь…
Жан ходит взад-вперед, придвигает кресло к огню, поправляет занавески, «убирает» комнату с готовностью гостеприимного холостяка. Проходя мимо меня, он ласково касается моего колена, обеими руками берет за уши, словно за ручки кастрюли, и поворачивает голову так, чтобы было удобно меня поцеловать… Его руки, его тело, его гладкая щека – все это упругое и теплое, все это бесконечно ценно-живое. Я гляжу на него и восхищаюсь им. Он так близок и так свободен; быть может, он всецело принадлежит мне, а быть может, уже потерян для меня…
– И сколько понадобится дней?
– Кому?
– Этому жестянщику.
