Странница. Преграда полностью

Но вслух я только пролепетала: «Но, Жан…» – чтобы он продолжал, чтобы он продолжил с еще большей силой, как река, прегражденная чересчур слабой запрудой.

Он стал расхаживать по комнате.

– Снова начать такую жизнь… Прошу тебя простить меня за то зло, которое я тебе причинил, – сказал он весьма язвительно, – но я полагаю, мы квиты.

– Ты на меня сердишься, Жан?

Он остановился, словно желая бросить мне вызов:

– Да, сержусь. Не могу этого отрицать. Не знаю, прав ли я или нет, но я на тебя сержусь.

– Мой дорогой…

Я пробормотала это еле слышно, но он услышал. Чувство благодарности так переполнило меня, что я едва устояла на ногах: раз он таит на меня обиду, значит я не стала ему чужой. Нежная, рабская благодарность жен, которых мужья «учат» рукоприкладством, – ведь Майя расцветала после того, как Жан ее бил!.. Он в свою очередь решил внести ясность и сказал:

– Нет. Ты свободна. Но знай, если это может удовлетворить твое «женское достоинство», как ты это назвала в своем письме, так вот знай, что ты – самое ужасное воспоминание моей любовной жизни.

Я снова села, оперлась головой о знакомый шелк кресла и стала тихо повторять, закрыв глаза:

– Да… говори… говори…

Он пожал плечами:

– «Говори!» Давно пора! Восемь месяцев высокомерного молчания, ты приходишь ко мне и твердишь: «Говори!»… а ты хвалилась, будто слышишь, как я думаю, так зачем тебе надо, чтобы я говорил?

– О, Жан, слышу, как ты думаешь… Я могла сказать это только ради игры, но…

– Не ври! – крикнул он. – Ты врешь! Ты слышала, как я думаю, или, вернее, ты приписывала мне мысли, соответствующие тому фальшивому представлению, которое у тебя сложилось обо мне, вернее, не обо мне, а о мужчине, о мужчине, твоем враге, дьяволе во плоти…

– Да… говори…

– Все лучшее, что я тебе дал, ты использовала для того, чтобы наиболее изощренно унижать меня, ты наделила меня качествами хама и недостатками идиота… A-а! Ты полагала, из нас двоих только ты одна слышишь, что думает другой?..

Он отошел к столу, чтобы налить себе стакан воды, и я услышала, как горло графина стучит о стакан… Я не двигалась, не открывала глаз, так я боялась прервать его… Но, к счастью, он еще не все сказал:

– И даже если бы твое тщеславие прорицательницы тебе не изменяло, даже если бы я и вправду был тем сомнительным господином, с которым ты связала раз и навсегда свою судьбу, – подслушивать, что я думаю, – это постоянное оскорбление моему покою, моей безопасности мыслящего существа, той священной недостижимости моего внутреннего мира, на которую я имею право и которую ты не должна нарушать!..

Я по-прежнему не открывала глаз и только едва заметно кивала головой в знак внутреннего одобрения: «Хорошо. Очень хорошо». И к тому же он сказал «ты должна», а не «ты должна была»…

Он умолк, а я все любовалась тем, как он ходил взад и вперед по комнате и дрожал от нескрываемого гнева, которым я начинала гордиться… «Принять его в себя, нести в себе так, чтобы все его проявления, переливы всех его состояний, вместо того чтобы трогать вас в той же мере, как других людей…»

– Но, Жан… Почему ты не защищался, не пытался объяснить… Почему ты не раскрылся?..

Он двинулся ко мне так резко, словно хотел меня ударить:

– Объясняться! Защищаться! Слова судьи после молчания судьи… но прежде всего, почему я всегда должен что-то делать, а не ты?

Я наслаждалась этими словами упрямого ребенка, я наслаждалась тем, что нахожусь здесь, в жаркой словесной схватке любовников, которая, похоже, продлится еще долго…

– Это справедливо, – честно признала я.

Он присел на диванчик, и на его лице лежала печать большой усталости. С той минуты, как он меня увидел, у него не было ни одного чувственного порыва, он не пытался сорвать ни одного гневного поцелуя, ставшего со временем единственным способом нашего общения… Словно ему в голову пришли те же мысли, он добавил с безнадежностью в голосе:

– Вместе спать – это же так легко…

Я не обиделась на то, что он считал себя ни в чем не виноватым, выходило, что он ничего не требует от женщины, кроме женского тепла и живого прибежища в виде сомкнутых объятий… Но так вести себя я не смела – мне даже казалось, что я никогда уже не осмелюсь…

– Правда, что ты уезжаешь? – спросил он тем же усталым голосом. – Что возвращаешься в театр к старой профессии?

Я покачала головой.

– Нет, Жан, это неправда, это еще одна ложь. У меня больше нет профессии.