– Если не забуду. Понимаешь, Рош? Я могу просто об этом забыть. Потому что для меня пройдет… ох… Ну допустим, шесть часов там… настолько я могу задержаться после работы.
– Триста пятьдесят лет или что-то в этом роде… Да, это срок, за который можно забыть… вернуться с работы, – согласился он. – Но это жизнь, Лена. Выбор делать всегда нелегко, но мы так или иначе его делаем. Или решая сразу, или забывая, или придумывая себе утешение. Кто знает, может быть, те годы, которые ты проводишь здесь, стирают тебя из памяти людей там, и через эти годы-минуты твои родители тебя забудут. Как говорил дракон: парадокс. Я не знаю. И ты не знаешь. И думаю, что Странницы не знают. Я понимаю, что тебя мучает, но поверь, я действительно считаю: это естественно, когда дети уходят. Я ведь тоже ушел. И Маркус ушел – не только от родителей, он ушел от детей. Может быть, мы придумаем, как дать знать твоим родителям, что с тобой все в порядке, что ты наконец живешь своей жизнью. Тебе трудно. Больно. Но ты ведь уже выбрала, правда? И не только из-за меня. Ты попала в
– Ты искатель истины – и считаешь веру главным?
– Нет. Я не считаю. Но я верю в тебя. Вот это – главное, ты можешь думать о себе все что угодно, я ведь не смогу тебя переубедить, можешь мне о себе рассказывать все что угодно. Я вижу своими глазами, какая ты. Даже не в нас с тобой дело. Ты не замечала: ты идешь по улице, а вслед тебе расцветают улыбки. Чтоб эльфы так человеку улыбались! Ты по Сайбе идешь, даже по этому гадючнику под названием королевский дворец, – то же самое. Лена, ты здесь просто нужна. Именно ты, а не какая-то Странница.
– Привычка это. К Странницам. А я тут просто подзадержалась.
– Привычка. Только привыкли к другим Странницам. Не злым, но равнодушным. Не вмешивающимся ни во что. Ты знаешь, что по Сайбии менестрели поют балладу о том, как Странница спасла от казни шута? О том, что ты привела эльфов, не поют, а о том, как ты не смогла выносить вид моей крови, – поют.
– Ты ее выучил?
– Конечно.
– Попробуй только спеть!
– Попробую, – заявил шут, – только не сейчас. Ее нельзя петь шепотом. Она сложная довольно. И красивая. А почему нет? Эльфам, значит, можно – про Аиллену. А ты не знала, что именно о тебе? О, да они уже столько баллад про тебя насочиняли! И поют. А ты, между прочим, слушаешь.
– Эльфийский язык трудный?
– Да, – признался шут – Трудный. Там столько оттенков, и полуоттенков, и четвертьоттенков… Я бы не взялся перевести эти баллады. Не столько понимаю, сколько чувствую. Грамматика… ну, скажем, нормальная, бывает и хуже.
– А ты сколько языков знаешь? – перебила Лена. Шут наморщил лоб.
– Три. Если эльфийский считать. А читаю еще на трех, но говорить не могу в принципе, потому что это древние языки, никто не знает, как на них говорить. У меня память просто хорошая… И читать хотелось побольше. Маги только поощряли, еще когда я мальчишкой у них учился.
– А я – один. И то не знаю. Читаю и перевожу со словарем, – пристыженно признала Лена. – Понимаю и на слух, только самые простые тексты. Ну, могу детектив прочитать…
Пришлось рассказывать ему, что такое детектив, кто такая мисс Марпл и вспоминать иные сюжеты старушки Агаты, потому что по-английски Лена читала только ее детективы. Шут сиял. Он вообще обожал, когда Лена пересказывала ему прочитанные книги, и был уверен в ее широчайшей образованности. Конечно, кому исторические хроники и философские трактаты, а кому хоть Агата Кристи в оригинале, хоть Айзек Азимов в переводе. Но количество прочитанной Леной макулатуры и литературы его потрясало. А что ей было делать: дрова запасать не надо, еда добывалась не в поле, а в магазине, стирала машина, варила электроплита, убирал пылесос, было время для чтения. Его не вдохновили «Война и мир» вместе с «Анной Карениной», но даже в пересказе тронул «Идиот», оставил равнодушным Диккенс, восхитила проза Пушкина, и особенно «Спокойно, Маша, я Дубровский»… Лена пересказывала только сюжеты, насколько помнила, и то вкратце. Но больше всего ему нравилась именно макулатура. Тонкий психологизм здесь вполне замещался именно что философскими трактатами разной степени сложности, а вот