— Еще! — радостно подтверждает Берни Дуглас. Конечно, еще! Вкусно! Он чувствует, как с каждым глотком ароматной жидкости в него вливаются новые силы и новая энергия.
— Пока достаточно! — говорит Оливия, когда выпит последний, самый вкусный глоток, и юная мулатка жестом предлагает еще раз наполнить до краев высокий стеклянный стакан с красными поперечными полосками.
— Хочешь познакомиться с моим отцом? — возможно, Оливия немного спешит, но ей не терпится свести их и познакомить, чтобы мужчины поскорее подружились. Она любит этих двух мужчин так сильно, что трудно сказать, кого же из них, все-таки, сильнее. — Он хотел серьезно побеседовать с тобой, когда ты придешь в чувство!.. Папа! Папочка! Подойди сюда! Берни Дуглас пришел-таки в себя! Позволь тебе представить, дорогой папа! Это — Берни Дуглас!
— Мистер Фрэнк Смитт! Отец Оливии Гибсон!
— Папа приехал на ранчо раньше нас на целые сутки, Берни! Два десятка маток с сосунками бродили возле пустого сеновала и пошли за отцом в загон. Он прикормил их овсом! Они такие красивые и не очень одичавшие!
Берни закрывает глаза. Он утомился и хочет спать. Сейчас он еще далек от проблем ранчо. Он все еще балансирует на грани между смертью и жизнью. И по одну сторону этой грани — его темное и, возможно, в чем-то постыдное прошлое, с бедами и тяжелыми душевными переживаниями. По другую сторону — будущее, с новыми надеждами, новыми перспективами и планами.
В прошлом остались Хелен и ее страшная смерть, потрясшая когда-то еще совсем юного Бернарда Дугласа. Он воспринял ее ужасную трагическую гибель как свое собственное горе, и потому до сих пор не смог избавиться от чувства собственной причастности к случайной гибели портовой шлюхи. От долгого, растянутого на годы ощущения вины за ее падение в эту бездну, в этот беспросветный, бездонный мрак.
По другую сторону этой грани перед ним распахивалась перспективная картина его собственного будущего, которое он начинал строить с Оливией, совсем юной девушкой, устремленной к свету, к искренности и открытости. Именно ее искренность и открытость их взаимоотношений подкупали его. Он интуитивно чувствовал, что девушка ничего от него не утаивает из своего прошлого. Да ей еще и нечего утаивать!.. Ну, возможно, одно-два юношеских восторженных увлечения молодыми людьми, своими сверстниками. Не более того…
Но что-то в его рассуждениях и болезненных грезах царапало душу. Словно где-то в самом, казалось бы, труднодоступном месте души засела какая-то болезненная заноза. И цепляет, и царапает, стоит неловко повернуться. И он никак не мог вспомнить, что является подоплекой этой беспокоящей его занозы…
Берни Дуглас мысленно попытался неторопливо отмотать все события назад. Туда, в юность, где остался грубый деревянный крест на могиле несчастной Хелен.
Возможно, его совесть царапает эта невидимая, инстинктивно осознанная причастность к безостановочному падению Хелен. Днем, во время бодрствования, Берни Дуглас всегда старался отгонять грызущие душу воспоминания, заглушая их тяжкой работой. И только глубокое погружение в сон или беспамятное состояние снова будило их, напоминая о том, что они навсегда останутся в глубинах его подсознания.
Хотя мог ли он, тогда еще совсем юный мальчик, остановить падение Хелен?.. Возможно, после ее смерти очень многих из тех, кто был когда-либо с ней в связи, так же мучили угрызения совести. Потому они и торопились зарыть ее в землю, чуть выше песчаных дюн, словно спешили избавиться даже от самого напоминания о совершенном грехопадении…
Берни все время мучительно пытался вспомнить что-то светлое-светлое, то, что маячило в сознании, но никак не воплощалось в реальности, которую он начал осознавать…
Казалось, он погрузился в сон всего лишь на короткое мгновение и почти тотчас же пришел себя.
Стояло солнечное летнее утро. На дворе столпились Оливия, Рони Уолкотт и Фрэнк Смитт. Они стояли перед распростершейся на траве пустого загона кобылой. Жеребилась Джоли — та самая коренастая кобылка, которую довелось объезжать когда-то Мэган Матайес.
Из лошадиной утробы уже показались на свет черный влажный носик с нервно двигающимися ноздрями и плотно прижатые к нижней части мордочки черные блестящие копытца. Кобыла нервно вздыхала и постанывала, все время пытаясь подняться на ноги.
Оливия стояла перед Джоли на коленях, поглаживала роженицу по шее, придерживала ее, нежно уговаривая:
— Джоли, детка, потерпи еще немного, пожалуйста! Потерпи, дорогая! Поднатужься еще, девочка! Ну, еще немножко! Сейчас все кончится, и ты отдохнешь, дорогая!
Судорожные волны родовых схваток пробегали по животу животного, выталкивая силой мышечных сокращений жеребенка на свет. Уже головка новорожденного с согнутыми в коленях ножками появилась из материнской утробы…
