Жизнь дает тебе возможность пройти через радость и горе, каждый раз теряя себя и каждый раз обретая себя заново.
Когда счастливая диспетчер Рита выбирала вместе с ним свадебное платье, он нагнулся к ее уху и прошептал:
– Милая, обязательно надень под него розовые стринги!
Почти сорок лет я хожу в одну и ту же парикмахерскую.
Сначала меня водил туда папа. Когда я плакал и не хотел наклонять голову, чтобы тупой ручной машинкой мне ровняли стрижку и брили шею, он показывал вниз, под столик, и говорил:
– Видишь, сынок, там тигр дерется со львом.
Я, конечно, не верил, что тигр и лев могут уместиться под столиком для парикмахерских принадлежностей, однако проблема, кто сильней, тигр или лев, настолько волновала меня в ту пору, что я начинал пристально туда смотреть, на время забывая о неприятных ощущениях и переставая плакать.
Кстати, ответа на этот вопрос я до сих пор так и не знаю.
Потом, подростком, я ходил в парикмахерскую сам, гордо зажимая в кулаке сорок копеек.
Мама категорически настаивала на стрижке «молодежная», презирая «канадку», а тем более «бокс» или «полубокс».
Парикмахерская располагалась (и располагается до сих пор) в цокольном помещении пятиэтажки, в одном из тех микрорайонов, которыми застраивались российские города в начале шестидесятых.
В таком пятиэтажном «небоскребе» наша семья стала счастливым обладателем хором в двадцать четыре квадратных метра жилой площади, плюс кухня пять квадратных метров.
Зато до школы было семь минут ходьбы, а за десять минут можно было сбегать в хлебный, купить молока, посмотреть на пустые полки мясного отдела и насладиться вечной красотой хохломской росписи и палехских шкатулок в магазине со звучным названием «Галантерея».
Партия и Правительство заботились о том, чтобы уставшие от работы граждане могли купить все необходимое (ну, не было, не было мяса и колбасы, согласен, но суповые-то наборы были!) в непосредственной близости от места проживания.
Еще они (Партия и Правительство) заботились о здоровье граждан и о том, как они (граждане) выглядят. Поэтому в каждом микрорайоне были поликлиника и парикмахерская.
Парикмахерская – это целый мир. Я, подросток, измученный поллюциями, наслаждался здесь обществом красивых, хорошо пахнущих женщин.
Бывало, невзначай, парикмахер касалась моей макушки упругой грудью, пробуждая во мне те самые юношеские фантазии, о которых порой скучают взрослые и умудренные жизненным опытом мужчины.
Я знаю почти всех мастеров в моей парикмахерской.
У яркой блондинки Марины я стригусь уже тридцать лет.
Мы параллельно взрослели, сочетались браком, рожали детей, и нам, конечно, всегда есть о чем поговорить.
Обычно молчаливая, она всегда разговорчива и открыта со мной.
Однажды ее муж, приличный непьющий человек, увлекся подругой Марины. Он перестал играть по вечерам с детьми (у Маринки два чудных мальчика-близнеца, которые теперь уже сами стали папами), и стал пропадать на так называемых «подработках».
Мы прошли с ней разговоры на тему: «Что вам, мужикам, надо?», «Что у нее там что-нибудь другое, что ли?», «Как быть и что делать?», и даже затронули чудовищно-неловкую тему: «Может быть, в постели я делаю что-то не так?»
Потом все пришло в норму. То ли муж Марины одумался, то ли наше обсуждение этих тем оказалось для нее полезным…
Рыжеволосая Наташка работает здесь лет пятнадцать.
Она мне сразу понравилась. Сижу как-то раз, стригусь, Маринка хлопочет вокруг меня, я в зеркало как бы на себя смотрю, а сам наблюдаю за жизнью зала. Вдруг вижу: новенькая. Рыжая, глаза серые, посмотрела, как выстрелила! Повернулась, пошла… в общем, очень аппетитно!
В «перестроечные» времена парикмахерская стала частной, хотя, пожалуй, в ней изменилось только название. Новый хозяин, видимо обожженный огнем Наташкиных кудрей, вскоре повесил вывеску «Золотые волосы».
После этого заведение, с легкой Марининой руки, и работники, и клиенты стали называть Цирюльней.
Натаха работала в одну смену с Мариной, за соседним креслом.
Иногда я читал на ее лице отпечаток бурно проведенной ночи, иногда ее глаза были глубокими и грустными.
Вскоре она вышла замуж за парня, который работал в литейном цехе металлургического завода. Все удивились.
Через год после свадьбы он запил. Все ее жалели.
Потом он бросил пить, и у них родился сын. Все радовались.
Потом снова запил. Все плакали.
Лет десять назад она попросила у меня совета. Я сказал, что советов не даю, но поговорить и высказать мысли вслух могу легко.
Хотите – слушайте и прислушивайтесь, не хотите – как хотите.
Мы говорили с ней на темы: «Что за радость пить эту гадость?», «Что вам, мужикам, надо?», «Как быть и что делать?» и даже затронули чудовищно-неловкую тему: «Может быть, я в постели делаю что-то не так?»
Потом все пришло в норму. То ли муж Наташи одумался, то ли обсуждение со мной этих тем оказалось для нее полезным…
Вероника – милая и улыбчивая.
