Дружба его с моей матерью выглядела невинно, но если посмотреть на нее со стороны, то понимаешь: за ней крылось что-то большее. Фредерик и Клеми не гуляли по набережной под руку, не встречались в кафе-кондитерских, вообще почти никогда не появлялись вместе в общественных местах. Но иногда он приходил на улицу Монкальм из лицея, и они с матерью долгие часы сидели в саду за большим столом: стулья рядом, руки и головы сближены, вместе лущат фасоль на рагу или перебирают ягоды на варенье. Или Фредерик что-нибудь рассказывал Клеми, а она занималась шитьем и слушала его, вся подавшись вперед, с улыбчивой внимательной готовностью. Вспоминаю, как они держали себя во время семейных сборищ: могли спорить, пикироваться между собой – оба никогда не лезли за словом в карман, – но взаимопонимание у них всегда было даже не с полуслова, а с полувзгляда. Наедине Фредерик и Клеми удивительно напоминали супружескую чету, тридцать лет прожившую душа в душу. Странно, как этого никто не замечал.
Я почти уверен, что Фредерик и моя мать на протяжении лет, сначала парижских, потом ла-рошельских, иногда тихо порознь уезжали куда-нибудь в условленное место. Лишь в середине девяностых отлучки матери прекратились: дедушка Андрие умер, а бабушку она перевезла в Ла-Рошель, наняла для нее сиделку, и теперь уже почти ежедневные визиты к ней предлогом ни для чего другого не были… Возможно, я сам предпочел бы ошибаться. Но думаю, что я прав, и мое допущение мне не кажется кощунством. Я знаю, что Фредерик ее любил. Насколько эгоистично в свое время он вел себя с госпожой фон Гарденберг, настолько же его отношение к моей матери было полно самоотверженной преданности.
Вы, профессор, еще очень молоды. Наверное, вы думаете, что любовь – это клятвы у алтаря или шепот в летнюю ночь? Нет, мой друг, не только. Это – когда пожилой человек, инвалид, если называть вещи своими именами, зачем-то отказывает себе в естественном, давно заработанном праве состариться в уюте и комфорте собственного дома и вместо этого упрямо держит дистанцию между семьей брата и собой, чтобы на репутации любимой не появилось даже крошечного пятнышка. Это – когда он яростно отметает советы (представьте, были смельчаки, которые решались давать ему советы!) найти, пока не поздно, хорошую скромную женщину, чтобы в старости не остаться без ухода (он или вежливо рекомендовал не лезть не в свое дело, или отвечал, что надеется умереть движимым и в здравом уме). Это – перенос любви к женщине на ее ребенка, о котором он заботился куда больше, чем о своем собственном. Я говорю о себе и о кузене Фредди Мюррее, который скоро появится на этих страницах. Это – мужество годами скрывать от родных и особенно от моей матери подступающую немощь и болезни. Больше всего на свете он боялся стать для нее обузой, именно для нее, прекрасно понимая, что она бы никогда его не бросила. В феврале 1907 года у него больше не осталось сил притворяться, и тогда он уехал в Германию, чтобы прожить вдалеке от Клеми, не потревожив ее покоя, месяц, два, полгода, насколько его хватит. Фредерик еще сумел отыграть этот последний «спектакль» с отъездом так, что мать и вправду ничего не поняла.
Теперь вы, наверное, спросите: а она его любила? И если любила, почему не развелась со своим мужем и не вышла за Фредерика, ведь на дворе были уже либеральные 1890-е? Отвечу на первое: да, я уверен, что она его любила так же преданно и нежно, как он ее. А на второе: несмотря на то, что уже действовал «закон Наке» о разводах, между ними – двумя братьями и женой одного из них – это было исключено. Куда бы они ни поехали, они везде стали бы изгоями. Отвечу сразу и на третий незаданный вопрос: знал ли мой отец? Хочется верить, что не знал. Я предполагаю, что они сразу договорились держать свои отношения в глубочайшей тайне и расстаться при первом подозрении на огласку. Я никогда не слышал ни одного намека на близкие отношения Фредерика с женой его брата, и никому не пришло в голову сопоставить ее отлучки с его отсутствием в городе, а ведь недоброжелателей у него всегда хватало. Похоже, даже враги считали, что в ла-рошельский период своей жизни он принял что-то вроде монашества в миру.
