А Наб снаружи терзался сомнениями. Он заглянул в первое окно и, никого не увидев, осторожно перешел к следующему и довольно долго стоял, наблюдая, как Бет накрывает на стол. Вновь увидев ее, он только и мог, что ошеломленно пялиться на то, как она двигается по комнате. Она стала, конечно, старше, чем в тот весенний день, когда он впервые ее увидел, и многое в ней изменилось. Во всем ее облике появилась пленительная изящность: в том, как волосы струились по сторонам лица, когда она шла, и в том, как она заправила их за уши, чтобы не мешали, когда она, наклонив голову, раскладывала на столе приборы; в том, как она сложила руки, когда звала кого-то наверху, и в том, как сжались ее губы, когда сверху донесся ответ; и в том, как она стояла, разговаривая с матерью, заложив обе ладони в задние карманы джинсов. То были сотни маленьких особенных жестов, неизъяснимых и бессознательных, и, собравшись все вместе, они сплелись в чары, настолько обворожившие Наба, что, когда девочка посмотрела в окно и увидела его, он не сразу сообразил, что следует делать дальше. И тогда Наб вспомнил о кольце. Он стал шарить под одеждой, пока не нашел второй футляр на поясе. Дрожащей от смятения рукой он нажал на защелку, крышка откинулась, он вынул кольцо и осторожно протянул его девочке.
Увидев кольцо в его темных исцарапанных пальцах, Бет мгновенно прониклась уверенностью, что должна уйти с этим мальчиком. Кольцо сияло красками осеннего утра — именно так, как она видела в снах. Она посмотрела на встревоженное лицо мальчика, и их глаза встретились. Она видела, что он напряжен и нервничает, как и в ту первую встречу. Лохматый и дикий на вид мальчик стоял недвижно, ветерок мягко теребил обвивавшую его тело бересту и отбрасывал волосы на лицо так, что виднелись только глаза. Зверек, настоящий зверек! Тело напряжено, полно энергии, идущей из источника самой жизни, могучей и притягательной; все его существо было созвучно ритмам земли и неба. В его глазах, которые так отчаянно вперились в ее глаза, плескались грусть и недоверчивость — последствие вечной травли. Но в то же время где-то глубоко в них прятался гнев, обнаружив который, Бет испугалась — настолько громадным и непоколебимым он ей показался. «Не хотела бы я стать причиной этого гнева, — подумалось ей. — Он разрушит весь мир». Ни она, ни Наб о том не подозревали, но увиденное ею было яростью Ашгарота.
Они долго смотрели друг другу в глаза, и, поскольку иначе общаться не могли, вложили все в этот взгляд. Вдруг Бет смутно осознала, что мать зовет ее из кухни. Голос прозвучал словно бы издалека, будто через комнату, заполненную ватой, но Наб его услышал, и его лицо напряженно застыло.
Он наблюдал через окно, как она что-то крикнула своей матери; затем девочка повернулась к нему и, приложив палец к губам в универсальном жесте молчания, указала вверх по лестнице, затем снова вниз и затем к нему.
Пока Наб это обдумывал, она начала подниматься по ступенькам, и он понял, что она имела в виду. Он присел у стены под окном, ожидая ее.
Бет прошла мимо комнаты брата и открыла дверь в свою спальню. Она с облегчением закрыла ее за собой и на минуту-другую присела на кровать, чтобы собраться с мыслями. Теперь, когда мальчик уже не стоял напротив нее, она снова начала задумываться, не пригрезился ли ей пришелец из леса; и даже если нет, то не с ума ли она сошла, решившись убежать в эту морозную снежную ночь с мальчиком, которого она за всю свою жизнь знала не больше десяти минут. А сам мальчик! Чем дольше она раздумывала, тем более невероятной выглядела эта идея. Против нее выступали решительно все рациональные доводы, и не находилось ни единого логического оправдания тому,
