Животные не спешили возвращаться домой. Вместо того они неторопливо прогуливались под звездами, и казалось, дорога будет длиться вечно. Все чувствовали: ночь полна волшебства и создана именно для них. Ветра почти не было; напротив, воздух стоял неподвижно, и с ночного неба — такого темно-синего, что оно казалось почти черным, — светила луна. Ее свет отражался от белых полей, и если бы не тени под изгородями и деревьями, темневшими на фоне снега, словно молчаливые стражи ночи, везде было бы светло как днем. Печаль, охватившая Бет, когда она покинула дом, начала развеиваться по мере того, как девочка погружалась в такой для нее новый, словно она только что родилась, мир. Она и раньше выходила ночью в поля, но, должно быть, с закрытыми глазами, потому что все теперь выглядело не так. Раньше Бет была по другую сторону; теперь же она — на этой, на их стороне, стороне барсука, совы и всех прочих диких созданий. Уже не сторонний наблюдатель — теперь она была участницей, глядящей на их мир изнутри. Наб, видя удивление и счастье в ее глазах, когда она оглядывалась в ночи вокруг, и сам словно все видел заново, и ее радость передавалась ему.
Они частенько останавливались, и девочка наклонялась, чтобы погладить Брока и зарыться лицом в мех на его шее — именно так, как тот любил. Потом она охватывала его голову, вглядывалась в барсука — глаза в глаза — и разговаривала с ним на своем странном языке голосом, наполненным музыкальностью и добротой. После этого она поднималась и глядела на сидящего на ветке Уорригала, филин же долго смотрел не моргая своими большими круглыми глазами на нее в ответ, а потом издавал басовитое уханье, словно высказывал свое удовольствие оттого, что она идет с ними вместе. Она улыбалась Уорригалу, поднимала руку к его голове и осторожно и мягко поглаживала, и тогда его веки опускались на глаза, да так надолго, что Броку и Набу казалось, будто он задремал. Словом, она покорила их сердца так же, как и сердце Наба, и вскоре стала для них почти такой же своей, как Наб. Они более не видели в ней уркку, потому что таков путь Элдрон.
По дороге они то и дело играли: носились вперегонки или к воротцам, или к дереву, или к живой изгороди и весело смеялись. Уорригал, разумеется, всегда побеждал, а Наб приходил бы следующим, но из инстинктивной вежливости всегда позволял девочке побить себя. Брок, однако, не был так обходителен и делал все возможное, чтобы обогнать ее, иногда забегая ей под ноги, так что оба катились в снег; она смеялась, а он коротко тявкал и повизгивал от удовольствия.
Еще Бет научила Наба прелестям игры в снежки. Он шел чуть впереди нее и неожиданно сообразил, что ее рядом нет; только он обернулся поискать ее, как ему в грудь ударил холодный комок снега. Затем, когда она наклонилась, чтобы подхватить еще одну пригоршню, он скопировал ее движения и не без восторга попал ей прямо в плечо, и в этот момент ему снова залепили снежком — в шею. Холодный снег заполз под одежду. Ребята обстреливали друг друга, пока у них не замерзли руки. Потом Бет сложила ладони у рта и с силой задышала на них. Наб, снова скопировавший ее действия, к своему удивлению обнаружил, что так они согреваются. «У нее можно многому поучиться», — подумалось ему. В нем пробудилось любопытство к обычаям уркку, но сначала он должен научиться говорить на ее языке. Он посмотрел на нее и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ, и у Наба стало радостнее на сердце.
Все они так отдались радости прогулки, что не задумывались, сколько успели пройти, пока неожиданно не оказались у ворот возле пруда и не увидели в отдалении верхушки деревьев Серебряного Леса. Ах, как хорошо! Мысль о доме добавила им энергии и устремленности, и вскоре они выбирались из-под забора на ровное поле перед лесом. Именно в этот момент они впервые приметили, что что-то не так. Лес был слишком тих — ни звука, ни движения, ни уханья Уизена, ни всегдашней вечерней суеты пасущихся и играющих близ леса кроликов. Но не только отсутствие каких-либо признаков жизни заставило забиться быстрее сердца животных — лес и выглядел по-иному. Даже с такого расстояния друзья должны были бы разглядеть массу рододендроновых зарослей и привычный Старый Бук, стоящий на опушке, но не могли их найти. В душах путников нарастал панический ужас. Чем ближе они подходили, тем больше теряли чувство направления и не могли понять, в какую сторону им идти. Они теперь бежали — стремительно, не разбирая дороги — и серебряный лунный свет, который только что казался волшебным, засиял холодно и жестоко, открывая им ужасное зрелище.
