Держа в руках горшок горячей каши, в палатку вошел Лант. Он выделил каждому долю, даже отложил для Искры, и на удивление каша не сильно пригорела. Он быстро учился. Разделили хлеб и сыр, и я решил, что он прав: нам нужна более серьезная еда.
— Завтра я попробую добыть немного мяса.
— Завтра мы должны двигаться дальше, — возразил Шут.
— Только если жизнь Искры тебя не интересует. Я не позволю этой девушке пройти через портал раньше, чем через три дня, и даже тогда сомневаюсь, что она будет готова. Если я смогу сегодня дотянуться до Баккипа, то попрошу Неттл прислать кого-нибудь, чтобы забрать вас всех.
— У тебя нечего не выйдет, — помолчав, ласково произнес Шут.
Искра повернула к нам голову.
— Драконица? Красная драконица?
— Она ушла, — успокаивающе произнес Шут. — Мы убежали от нее. А когда мы вернемся в Кельсингру, первым делом пойдем к Малте и поговорим с ней. Она наш друг, Искра. Если бы я добрался до нее первым, на нас бы не напали.
— Не пора ли поговорить об этом? Почему вы так быстро направились в Кельсингру, почему на вас напали, и как у тебя на руке оказался Скилл?
Шут помычал что-то. Я уже знал, что он готовится скользить по краешку правды.
— Ты уже знаешь, что моя дружба с королевой Малтой и драконицей Тинтальей продолжается много лет, поэтому я решил…
— Вы дружите с драконом и королевой? — взволнованно перебил его Персеверанс.
— Для меня это тоже новость, парень. Хотя я давно о этом догадывался. Но нет, Шут, ты не отвлечешь нас рассказом о том, как это случилось. Мы просто примем эти твои странные связи и оставим за собой право потребовать эту историю позже. Продолжай.
Шут передвинулся ближе к Искре и коснулся ее руки. Она не могла высвободиться, и я потянулся к ней и размотал плащ, обвивший ее ладонь.
— Может, налить тебе горячего чаю? Или что-нибудь поешь?
Она перевела на меня мутный взгляд и кивнула. Я осмелился коснуться ее тонким усиком Скилла, но ничего не ощутил. Видимо, магия помяла ее, но не сломала. Я понадеялся, что она придет в себя.
Шут вздохнул.
— Там стояла ночь, и, хотя улицы были темными и пустыми, мне они такими не казались. Я видел их широкими и украшенными праздничными огнями, а сами здания мерцали в резком свете ярких факелов. Но иногда я спотыкался о камни, которые город мне не показывал, а однажды дорога оказалась разрушенной и нам пришлось искать обход.
— Но ты знал, куда идешь. — Тишина в один вздох. — Шут, ты ведь уже был в Кельсингре?
Он заколебался.
— Не… не сам… Не этот я. Но во мне теперь есть драконьи чувства, Фитц. И от этого есть сны. Сны, которые больше напоминают воспоминания.
Он нахмурился, и я наконец разглядел, как сильно он изменился. Рисунок его кожи напоминал сплетение чешуек на брюшке крошечной ящерки. Его глаза сверкали золотом и тем не менее будто поглощали тусклый свет жаровни.
— Я помню многое. Полет над океаном. Мускусный запах лося, когда он знает, что бежать некуда и поворачивается, чтобы принять бой. Вкус горячей крови на языке. Драконы сделаны из такого голода и такой страсти, которые выходят за рамки даже человеческого воображения. Вы, остальные, не поймете, о чем я говорю, но Фитц поймет. Мне приснился серебристый Скилл, наполнивший колодец, и переливающийся через его края. Я хотел, чтобы он заполнил поверхность реки, как волнистая серебряная лента после землетрясения. Но больше всего я мечтал напиться им. Опустить морду почти до глаз и сосать длинными глотками. — Он коротко вздохнул, будто от одних слов в нем проснулся этот голод. — И я вспомнил, где однажды пил его. Из колодца в Кельсингре. Поэтому я и пошел туда.
Он все еще держал руку Искры, но повернулся ко мне.
— Вот как я узнал, что в крови дракона есть Скилл. Все драконы жаждут его, каждым своим нервом. И вот почему я верил, что кровь дракона поможет пройти через портал. Так и вышло.
Наконец-то закипела вода в котелке. Персеверанс занялся им, приготовив чашки для каждого из нас. Пока мы помогали Искре сесть и удержать в руках чашку, история Шута оборвалась. Я с облегчением увидел, что девушка приходит в себя. Она казалась самой большой помехой для меня. Мне нужно было идти, и следующей моей точкой была Кельсингра, если только Шут не разворошил ее, как пчелиный улей. Искра села, плащ бабочки укутал ее плечи и вторую чашку чая, о которую она грела руки.
