У Одессы — длинные темные волосы, тонкие и пятнистые, бледно-белая кожа и глаза цвета скисшего молока. Один ее глаз блуждал по глазнице. Нижняя губа ее висела, приоткрывая рот. Мне было трудно смотреть на нее. Она выглядела больной, и все же двигалась, будто была здоровой и сильной. Верхом на белой лошади она ехала рядом с нашими санями и тихонько напевала, а иногда, по ночам, громко смеялась со своими товарищами. И все-таки в ней была какая-то неправильность, будто ее родили не вовремя. Я старалась не смотреть на нее. Мне все казалось, что всякий раз, когда я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на нее, ее блуждающий глаз уже глядит на меня.
Днем мы разбивали лагерь в лесу, обычно как можно дальше от дороги, даже в самую темную ночь, когда шел снег и дул ветер. Кто-то один из бледного народа всегда ехал впереди, и отряд и всадники без вопросов следовали за ним. Хоть соображала я туго, но мне подумалось, что они возвращаются по своим следам, повторяя свой путь сюда. Я пыталась обдумать, откуда они пришли и зачем, но мои мысли ворочались тяжело, будто в холодной каше.
Белый. Так много белого. Мы ехали сквозь мир, укрытый белым. Снег падал почти каждый день, смягчая и разглаживая землю. Когда дул ветер, он лепил снег в сугробы и насыпи, бледные, как лица приспешников Двалии. Палатки их были белыми, многие пледы и одеяла были белыми, и туманы, которые, казалось, лились и расцветали вокруг нас в дороге, были белыми. Лошади их были белыми. Мои глаза быстро уставали, ведь мне приходилось вглядываться, чтобы отделить фигуры людей от белизны ледяного мира.
Они говорили друг с другом, но их разговоры текли мимо меня, и в них было столько же смысла, как и в звуке скользящих по снегу саней. Язык их был текуч и зыбок, слова словно впадали друг в друга, а их голоса дрожали то вверх, то вниз, будто они пели, обращаясь друг к другу. Я узнала несколько имен, но лишь потому что они постоянно повторяли их. Меня они звали шайзим: шепчущий, робкий звук. Либо мало кто из них говорил на моем языке, либо они не считали нужным даже попробовать поговорить со мной. Они говорили над моей головой и за моей спиной, перетаскивая меня из саней в палатку и обратно. Они совали миски с едой в мои руки, а затем забирали их. Они не давали мне уединиться, хотя их любезности хватало на разрешение мне и Шан отойти от них в самые крайние минуты.
Так как я сама выговорила Шан жизнь, они решили, что мне нужно, чтобы она постоянно была рядом. Мне пришлось спать рядом с ней, а днем она ехала рядом со мной в больших санях. Иногда Двалия, Одесса и человек-в-тумане, Винделиар, ехали с нами. Иногда они ехали на лошадях, или кто-то из них садился рядом с нашим кучером. Мне не хотелось, чтобы они были так близко, и все-таки я чувствовала себя в безопасности, когда они садились в сани. Они еле слышно говорили друг с другом, и голоса их мелодично вплетались в скрип упряжки, стук копыт и понукание всадников. Когда их рядом не было, темнота подползала очень близко. Несколько раз я выходила из оцепенения и ощущала, что рядом с санями едут солдаты. Некоторые из них смотрели на Шан как псы у пустующего обеденного стола, набирающиеся смелости цапнуть кость с тарелки. Не похоже было, что она видит их, но у меня от этих взглядов кровь застывала в жилах. У одного из солдат были волосы цвета спелых желудей. Его я замечала чаще, потому что он всегда в одиночку приближался к саням. Остальные подъезжали парами или по три человека, рассматривали Шан, переговаривались и коротко, резко хохотали. Какое-то время они будут рассматривать нас. Я попытаюсь смотреть за их спины, но это трудно, и мои мысли снова станут мягкими и путаными. Вскоре их лица расслабятся, рты приоткроются, и они отъедут обратно, к солдатам, идущим за нами. Думаю, это делал с ними человек-в-тумане.
Мы двигались долгими зимними ночами, в самые темные их часы, когда большинство людей спали. Дважды, когда мы выходили из леса, я замечала, как мимо нас проезжают люди. Я видела их, но они нас не замечали. В моей голове вертелись старые сказки про миры, которые задевали наш, лишь на мгновение касаясь его. Было похоже, будто затуманенное стекло отделяет нас от остального мира. Мне ни разу не пришло в голову позвать на помощь. Теперь сани Двалии, несущие меня по снежному морю, стали моей жизнью. Ее зажали в узкую колею, и я двигалась по ней, как гончая по запаху.
Во время остановок мы с Шан делили угол большой палатки. Мне было приятно ощущать ее спиной, потому что я мерзла даже под наваленными сверху мехами и тяжелыми халатами. Я думала, что Шан мерзнет не меньше меня, но когда я один раз прижалась к ней, она так коротко и резко вскрикнула, что разбудила Двалию и Одессу. Потом Шан молча отодвинулась от меня, утянув с собой большую часть одеял. Я не стала возмущаться. Как и не спрашивала, что за жидкий темный суп нам дают, или чем смазывает Одесса мои волосы, руки и ноги на рассвете, перед тем, как мы ложимся спать. Ее руки были холодными, лосьон — ледяным, но у меня не было сил сопротивляться.
