Взошло солнце, но снег сыпал так густо, что свет казался молочным. Кружащиеся в вихре хлопья отливали перламутром, от которого кружилась голова и уставали глаза. Казалось, мы едем по бесконечному белому туннелю, и только следовавший перед нами фургон указывал нам путь.
Ник не придерживался дороги, а вел нас прямиком через замерзшие поля. Снег вскоре заметет наши следы, и не останется никаких знаков нашего проезда. Поля были огорожены, так что всадникам приходилось спешиваться, чтобы снять ограждения и закрыть за нами проход. Сквозь пелену снега я заметил в стороне еще одну ферму, но в окнах не было света. Вскоре после полудня мы миновали последнее ограждение и со скрипом выехали с поля на то, что некогда было дорогой, а теперь представляло собой всего лишь еле заметную тропу, по которой давно никто не ездил.
И все это время моя спутница была такой же холодной и молчаливой, как падающий снег. Время от времени я следил за ней уголком глаза. Она смотрела прямо перед собой, тело ее раскачивалось в такт движению повозки. Она непрерывно растирала кисти рук, как будто они у нее болели. Поскольку мне нечем было больше развлечься, я разглядывал ее. Похоже, родом из Бакка. Акцент все еще сохранялся, хотя и потускнел после долгих лет странствий по чужим краям. Платок на ее голове ткали в Калсиде, а вышивка по подолу плаща – черным по черному – была совершенно мне незнакома.
– Далеко ты заехал от Бакка, мальчик, – вдруг сказала старуха. Говоря это, она смотрела вдаль. Что-то в ее тоне заставило меня подтянуться.
– Так же как и вы, старая женщина, – ответил я.
Она повернулась и взглянула на меня. Я так и не понял, что было в ее черных глазах – раздражение или восхищение.
– Верно. Годы и мили, и то и другое – долгий путь. – Она помолчала, потом спросила: – Почему ты едешь в горы?
– Хочу повидать дядю, – ответил я честно.
Она презрительно фыркнула:
– Мальчик из Бакка, у которого есть дядя в горах? И ты так хочешь его увидеть, что рискуешь головой?
Я взглянул на нее:
– Это мой любимый дядя. А вы, как я понимаю, направляетесь к алтарю Эды?
– Другие направляются, – поправила она меня. – Я слишком стара, чтобы молиться о ребенке. Я ищу пророка. – Прежде чем я успел что-нибудь сказать, она добавила: – Это мой любимый пророк, – и усмехнулась.
– А почему вы не едете с другими, в фургоне?
Она холодно посмотрела на меня:
– Они задают слишком много вопросов.
– А-а… – Я улыбнулся, принимая упрек.
Через несколько мгновений женщина снова заговорила:
– Я долго была одна, Том. Я люблю делать все по-своему, советоваться сама с собой и сама решать, что буду есть на ужин. А те, они милые люди, но копаются и клюют, как курицы. Если их предоставить самим себе, ни один из них не сможет добраться до гор. Они все нуждаются друг в друге, чтобы говорить: «Да, да, мы поступили правильно, и игра стоит свеч». А теперь, когда они приняли решение, иных путей для них не существует. Ни один не мог бы по собственному желанию повернуть назад.
Старуха покачала головой, а я задумчиво кивнул. После этого она долго молчала. Наша дорога вышла к реке. Мы поехали вдоль нее вверх по течению прямо через редкий кустарник и молоденькие деревца. Я едва мог разглядеть реку сквозь снег, но чувствовал ее запах и слышал шум течения. Я гадал, сколько нам придется пройти до переправы. Потом улыбнулся. Наверняка этим вечером Старлинг уже все будет знать. Я подумал, развлечет ли Ника ее общество.
– Что ты улыбаешься? – внезапно спросила старуха.
– Я думал о своей приятельнице-менестреле, Старлинг.
– И она заставляет тебя так улыбаться?
– Иногда.
– Она, говоришь, менестрель. А ты? Тоже менестрель?
– Нет. Просто пастух. Большую часть времени.
– Понятно.
Потом, когда начало темнеть, она сказала:
– Можешь называть меня Кеттл.
– Я Том, – ответил я.
– И в третий раз ты мне говоришь об этом.
Я думал, что с наступлением ночи мы разобьем лагерь, но Ник гнал нас вперед. Мы ненадолго остановились, и он достал фонари и повесил их на фургоны.
– Иди за светом, – коротко сказал он, проезжая мимо нас.
Наша кобыла последовала его распоряжению.
Совсем стемнело и холод усилился, когда фургон перед нами свернул с дороги и поехал по направлению к просвету между деревьями у реки. Я послушно повернул, и мы съехали с дороги. При этом нас так тряхнуло, что Кеттл выругалась. Я улыбнулся: не многие гвардейцы Оленьего замка могли бы переплюнуть ее.
Вскоре мы остановились. Я удивился, но продолжал сидеть, поскольку ничего не видел. Река была черной полосой где-то слева от нас. Ветер от нее добавлял к холоду новую сырость. Пилигримы в фургоне перед нами тихо переговаривались. Я услышал голос Ника и увидел человека, ведущего свою лошадь мимо нас. Он взял фонарь с задней части фургона. Я следил за тем, как он уходит. В одно мгновение человек и лошадь оказались у длинного низкого здания, которое было едва различимо в темноте.
– Слезайте, входите внутрь. Здесь заночуем, – проинструктировал нас Ник, проезжая мимо.
Я слез и подождал, чтобы помочь Кеттл. Когда я протянул ей руку, она посмотрела на меня почти потрясенно.
