А зверствовали беляки все сильнее и сильнее. Чтобы воевать против Красной Армии, нужны были солдаты. Мужики не хотели добывать победу для буржуев, разбегались, скрывались от мобилизации в тайге. Их ловили, нещадно пороли. Но армию надо было еще и кормить, припасы же поступали плохо. И милиционеры стали отбирать у крестьян хлеб, сало, масло, коней с упряжью — в обозы. За неповиновение опять пороли, бросали в каталажки.
Однако крутые расправы привели народ не к повиновению, а к сопротивлению.
В октябре вспыхнуло восстание в волостном селе Высокогорском. Последней каплей, переполнившей чашу народного терпения, послужило распоряжение о сдаче военного обмундирования всеми бывшими солдатами, которые не подлежали мобилизации по возрасту или тяжелому ранению. Это оскорбило фронтовиков.
— Я не арестант, чтобы у меня даже ремень отбирать! — взорвался один из покалеченных солдат. — Четыре года за царя-батюшку в окопах вшей кормил, кровь в боях проливал, так неужто ни шинелки, ни ремня не завоевал?
Милиционеры скрутили непокорного, для «вразумления», для примера другим учинили принародную порку, потом полуживого уволокли в кутузку.
А ночью мужики перебили милиционеров, захватили склад оружия и снова водрузили красный флаг над волостным правлением. Однако оружия было мало — всего три десятка винтовок. Пришёл карательный отряд и на третий день, как ни сопротивлялись повстанцы, подавил восстание.
Страшную расправу учинили на этот раз над мужиками. Всех, кого считали большевиками и зачинщиками, повесили на базарной площади, а остальных повстанцев расстреляли.
Марии передали, что отряд Ивана вышел из тайги и тоже вел бой с карателями. Уцелел ли сам Иван — неизвестно: зарубленных трудно опознать. Трупы каратели свалили возле пожарной каланчи: пусть, мол, забирает и хоронит родня.
Мария немедля засобиралась в волость. Свекор попытался удержать ее:
— Не бабье это дело такие ужасти смотреть. Пойду я. Ежели и впрямь Иванушка голову сложил да выпытывать вздумают о партизанах, так мне способнее стерпеть, — уверял он. — И дочку тебе надо сохранять.
Неделю назад у Марии родилась девочка, Танюша. Оставлять такую кроху одну даже на день было боязно. И взять с собой нельзя. Мария сама была еще слишком слаба. Пятнадцать верст до волости и обратно с ребенком на руках она не сумела бы одолеть пешком. Своего коня Иван забрал в тайгу, а на попутчиков нынче рассчитывать не приходилось.
Разумнее было остаться дома. Но и свекор до волости на деревяшке не дошагает. Ему неизбежно довелось бы упрашивать кого-то из односельчан запрячь хотя бы какую-нибудь клячу, потому что добрых лошадей колчаковцы отбирали. Мария не стала обдумывать, как разумнее поступить. Торопливо накинув на плечи старую шубейку, а на голову — вытертую шаль, бросилась в двери, оставив свекра у зыбки. Почти всю дорогу до волости она одолела полубегом.
У пожарной каланчи, верно, лежали рядами трупы. У Марии все оборвалось внутри.
Красномордый часовой, поставленный для наблюдения за родственниками убитых, — трупы к чему было охранять? — сказал пропитым голосом:
— Гляди давай, который тут твой.
Наверное, он всем, кто приходил сюда, говорил одно и то же. Но Марии показалось: он точно знает, что Иван лежит здесь.
Сама полумертвая, она склонилась над одним трупом, осмотрела второй, третий… Некоторые мужики были сильно изуродованы, лица порублены шашками, двое обезглавлены, головы валялись поодаль, у крыльца пожарки. Кто-то из карателей, видимо, нарочно бросил их туда в грязную, застывшую теперь лужу.
Марии страшно было до тошноты. Но она оглядела всех — человек семьдесят убитых, не меньше. Ивана среди них не оказалось.
— Не нашла? — осклабился каратель. — Тогда вон на весы погляди. Там, поди, болтается.
Мария глянула, куда указал мордастый, и едва сознание не потеряла. Посредине базарной площади возвышался тесовый навес. Под навесом стояли громадные весы с тяжелыми железными крючьями, которыми подцепляли при взвешивании мясные туши. Теперь на весах болтались люди. Они были подцеплены острыми крючьями под подбородки и погибли, очевидно, мучительной медленной смертью.
Их было четверо. Трое уже скончались, только ветер тихонько раскачивал трупы. Четвертый был еще жив. Тело его вытянулось, босые ноги упирались пальцами в землю. И как же долго человек корчился, крутился, если вывертел пальцами ямку в твердом, утрамбованном грунте под собой.
Вчера шел дождь, а ночью, как это нередко случается в октябре, ударил мороз. Сквозь прохудившуюся крышу навеса вода натекла в ямку под ногами повешенного, а потом застыла, покрылась тонкой корочкой льда. Пальцы ног умирающего мученика вмерзли в лед, но колени еще жили, дергались, будто человек чувствовал, как нестерпимо озябли у него ноги.
Мария сразу узнала казненного — плотника из Сарбинки Еремея Ипатова.
— Батюшки! — прошептала она. — Еремея-то за что так?
— За что? Видишь, за санку подцепили, — хохотнул каратель.
— Господи, я не о том!.. Еремей ведь даже в Совете не был, Прасковья его прогнала…
