Наверное, вообразил, что попал в госпиталь. Тоже, как и ее Иван, был, видимо, на войне.
Мария в котомке раненого нашла жестяную кружку. Зачерпнула воды, напоила его, напилась сама. Немного погодя он сказал:
— Есть охота.
Мария взяла из котомки шматок сала, пшеничный калач, отрезала своим ножом ломтики. Раненый ел с жадностью. Потом еще раз напился и сразу уснул. Мария тоже, чтобы совсем не обессилеть, заставила себя проглотить кусок хлеба с салом и вскоре забылась в полусне-полубреду.
Прошло больше суток. Очнулась она от луча, упавшего ей на лицо, — это утреннее солнышко проникло в щель скалы, отразилось от ручейка, вытекавшего из глубины пещеры, и зайчиком шмыгнуло на Марию. Она испуганно вскочила.
— Не пугайся, — послышался дружеский голос. — Ничто нам пока не грозит.
Партизану за эти сутки стало значительно лучше. Он уже самостоятельно двигался и вот принялся успокаивать Марию.
Видел он ее позавчера мельком, когда она прискакала на крутояр. И хотя женщину сильно обезобразила лиловая опухоль на левой стороне лица, затянувшая глазную впадину, все же, как только солнечный луч проник в пещеру, сразу узнал ее.
— Кто же тебя так разукрасил? — спросил он.
— Каратели — кто еще.
— Позволь, как это? Заподозрили, что с Иваном встречалась?
— Ивана схватили… — с трудом, потому что ее душили слезы, сказала Мария. — Терзали страшно… Выпытывали, где ты спрятан…
— Из-за меня пытали? — удивился партизан. — Странно, не велика вроде птица.
— За комиссара приняли. Будто слышали, как Иван тебя комиссаром назвал.
— Тогда понятно. Комиссаров они боятся!.. — Раненый помолчал и, испытывая большую неловкость, спросил: — А Иван?..
— Повесили Ивана. — Мария судорожно глотнула воздух, добавила: — С батей вместе.
Раненый протянул руку к голове, намереваясь, видимо, снять фуражку в память о погибшем товарище. Но фуражки не было, и он только склонил голову.
В пещере воцарилась горестная, давящая тишина. Солнечный луч, проникший в щель, погас — солнце ушло в сторону. Темнота стала от этого еще плотнее, непрогляднее. Будто были они тут заживо погребенными.
— А я посчитал, проведать меня пришла, — наконец сказал как-то виновато партизан. Видимо, было ему за себя неловко: Иван погиб, а его вот укрыл, спас…
Мария неудержимо разрыдалась. Она вся тряслась, билась, как в падучей, захлебывалась, давилась слезами и никак не могла остановиться. Раненый с усилием передвинулся к ней поближе, тщетно пытался успокоить.
— He надо, ну, не надо! Нельзя же так-то… Слезами теперь Ивана не воскресить. Себя сохраняй, хоть для дочки. Иван-то всегда о дочке сердцем болел.
— Нету… Нету больше Танюшки! — сквозь рыдания выдавила Мария. — Убил ее поручик.
Партизан оцепенел. Больше он не стал успокаивать Марию. Понял, что никакие утешения не помогут. И даже лучше, если Мария изольет свое страшное горе слезами, хоть немного полегче станет ей.
Успокоилась Мария не скоро. Вернее, не успокоилась, а совершенно ослабла от рыданий и мало-помалу утихла. Тогда раненый стал ей рассказывать о себе. Звали его Петром Самсоновичем Путилиным. Приехал он из революционного Питера зимой восемнадцатого года. Несколько десятков рабочих семей прибыло тогда на Алтай. Организовали в степи сельскохозяйственную коммуну. Только и первого урожая собрать не довелось. Беляки коммуну разгромили, многих коммунаров расстреляли. Ему удалось скрыться. Устроился в селе под Барнаулом, установил связь с городскими большевиками, и нынешней весной товарищи отправили его с партийным поручением к партизанам, чтобы разъяснял линию большевиков, уводил партизан из-под влияния эсеров, анархистов и меньшевиков.
— Так что каратели почти в точку попали: не комиссар, но полномочия мои партийные. С Иваном твоим дело на лад пошло, а теперь беспокоюсь. Поблизости отряд Коськи Кривопятого действует. Слыхала о таком? Пока Иван был жив и его отряд креп, он Коське большого ходу не давал. А теперь Коська, анархист и мародер, попытается развернуться. Надо ему непременно воспрепятствовать, не дать увлечь на свою сторону оставшихся без командира партизан. Ты, Мария, можешь здорово нам помочь.
Деловой разговор и то, что Петр Самсонович полагался на ее помощь, подействовали ободряюще. Впереди возникала какая-то цель, ради которой стоило жить. Но Мария вместо согласия сказала неожиданно:
— По мне хоть Коська, хоть сам сатана командуй. Я теперь в любой отряд пойду, который беляков лупить будет. Мстить стану смертельно!
Бешеная, слепая ярость прозвучала в ее голосе. Петр Самсонович понял: долго она еще будет жить одной ненавистью. И это ее святое право. Все же он подтвердил слова Марии по-своему:
— Да, будем мстить по-революционному! Что заслужили, то и получат. По законам Советской власти.
Мария, не вникая в смысл сказанного, повторила как эхо:
— Заслужили — получат! Заслужили — получат!..
Потом, утихнув, не подавала голоса. Лежала пластом. После полудня вдруг поднялась, подошла к щели и посмотрела на озеро.
