Мария поняла: не врут Борщовы про ребенка. Круглая теперь сирота: отца каратели повесили еще весной, а вчера, значит, и мать подстрелили. Все ясно. Но вот в поведении Борщовых разобраться было труднее. Все у них в семье перепуталось так, что сам черт голову сломает. Понятно, почему Семка стал начальником колчаковской милиции и лютовал вместе с карателями. Однако какой леший мельника Степана занес вместе со стервой Фроськой в анархисты? Трудно уяснить и то, почему сам Матвей Борщов не укрылся в церкви, когда беляки заперлись там, а остался в селе, которое заняли партизаны. Объяснимо, почему Катерина подобрала грудняшку убитой Лизаветы: сердце какой бабы позволит оставить живое дите возле трупа? Но откуда взялось такое великодушие у Матвея, как он позволил это Катерине? Мария не могла уразуметь все это и недоверчиво спросила:
— Как же вы его могли обронить?
— Диво ли? Вон погода-то какая. Заторопились, недоглядели, тряхнуло, знать, на выбоине… Ну, оно того, и вывалилось, дите-то… — Глаза у Матвея бегали, жилистые, узловатые руки не находили места.
И Марии стало ясно: это наверняка старый дьявол, не желая иметь в семье «красного» ребенка, незаметно скинул его с воза. Когда Катерина подняла сироту, он не посмел ей возразить при партизанах, а при первом же удобном случае избавился от «докуки» самоуправно. Лукавый, гад!
— Ну, бери, живо! — властно потребовала Мария. — За то, что сироту партизанскую приютила, спасибо. А что плетки испробовала — сама виновата. Погода погодой, а дите потерять — это такое… это такое…
Мария не сумела выразить то, что хотела сказать. Но глаза ее сверкнули так, что всем стало жутко.
— И ты, старый кобель, запомни: потеряется ребенок или случится с ним что — худо будет. Ох, худо!.. Беляки меня Страшной Марией прозвали, а для тебя я буду еще лютей. Понял?..
— Знамо, как не понять, — пробормотал старик, отступая за телегу.
— На, возьми. Как зовут-то, знаешь?.. Анютка? Вот будешь, значит, растить красную Анютку.
Мария протянула девочку в дрожащие руки Катерины. Но напоследок ей захотелось взглянуть на партизанскую сироту. Она развернула одеялко. Девочка тотчас высвободила беленькую пухлую ручонку, цепко поймала Марию за палец. И такое удивительное тепло, такая нежность нахлынули на Марию, что она едва не заревела в голос, уткнулась лицом в одеялко. Оно резко пахло мочой, потом давно не купанного ребенка, но для Марии не было запаха милее. Наконец, она выпрямилась, застыла в молчании. Остальные тоже молчали, напряженно ждали, что будет дальше.
— Нет, партизанская дочь и должна остаться партизанской дочерью! — сказала Мария, как бы сбросив с себя оцепенение. — Слушай, Катерина: девочка поживет у тебя до поры, пока мы расколотим колчаковцев. Скоро им каюк. Тогда я заберу Анютку к себе. Поняла?.. И еще запомни: может, только из-за партизанской дочки и будет Борщовым прощение…
Катерина кивнула головой.
— А слякоть-то, гляди, проносит, — неожиданно сказал Ванюха.
— Слава те, осподи! — перекрестился Матвей Борщов.
Мария пришпорила коня. Ванюха поскакал следом. Если бы он был рядом, то наверняка удивился бы, увидев лицо партизанки. Всегда суровое, оно по-утреннему просветлело.
Но Мария и сама этого не замечала. Она еще не понимала, что с этого момента всеми ее поступками будет руководить не только ненависть, но и живое тепло воскресшей любви к жизни.
27
Конец беляков, как сказала Мария Борщову, был действительно близок. К началу зимы партизаны освободили от колчаковцев почти весь Алтай. Присалаирье — тоже. В среднем и нижнем Причумышье гремели имена Рогова, Анатолия Ворожцова. Рогов стал главнокомандующим партизанским войском всего Причернского края, который был объявлен Советской республикой. Анатолий — комиссаром. А позднее, когда Рогов с Новоселовым, фактически изменив Советской власти, ушли через Салаирский кряж в прикузнецкие села и шахтерские города и поселки, Анатолий сформировал Первую Чумышскую Советскую дивизию, двинулся на соединение с частями Красной Армии.
Только церковь в Высокогорском все еще держалась, хотя у карателей никаких надежд на спасение не оставалось. Запасы продуктов в церковных подвалах попы и купцы создали заранее, а в ограде имелся глубокий родниковый колодец, и беляки могли еще долго отсиживаться, но пробиться к своим через обширные освобожденные районы им оказалось не под силу. И выручки ждать не приходилось: колчаковская армия стремительно катилась на восток, ей было не до гарнизона, сидевшего за церковной оградой в каком-то безвестном притаежном селе. Конечно, каратели понимали всю безвыходность своего положения, но сдаваться не хотели: слишком много зла натворили на земле, чтобы надеяться на пощаду. Лишь тогда, когда партизаны подвезли пушку, гарнизон выкинул белый флаг.
