Ну, с ней-то как раз все понятно: как-никак денек у нее выдался… дай бог никогда такого больше не переживать! Да и настолько она не избалована была лаской и вниманием, настолько исстрадалась по этим чувствам, настолько боялась обрушившегося на нее одиночества, своей затерянности в огромном незнакомом мире, что кинулась к Глебовне, словно заблудившееся дитя к няньке. Потом, когда Надежда начала тщательно выкорчевывать из себя самые последние остатки Анфиски и взялась за чтение классики (в той, «прошлой» жизни, в отличие от подлинной Надьки Гуляевой, ее за книжку никакими плетками было не загнать!) и прочла «Отверженных», она обнаружила, что Жан Вальжан и Козетта обрели друг друга точно так же, как они с Глебовной. Встретились одинокие души, причем души родственные, – и дали друг другу, сколько могли, тепла, участия – и счастья. Потому что подлинно счастлива, по-настоящему счастлива Надежда была только в этот год жизни у Глебовны, которая и пожить-то у себя пригласила, а потом прописала на своей жилплощади, и одела-обула, и кормила до тех пор, пока Надя не нашла работу и не поступила на вечерние курсы экономистов… А еще Глебовна помогла ей получить новый паспорт, уже с собственной фотографией, взамен «утерянного». Надежда все-таки не рискнула до такой степени испытывать судьбу, чтобы козырять чужим документом. Собственно, Глебовна сама натолкнула ее на мысль получить новый паспорт, рассказав о своих наилучших отношениях с паспортисткой в домоуправлении и со всеми бабами в паспортном столе районного отделения милиции… Между прочим, там же работала Алла Симагина, жена участкового милиционера, который был прикормлен Алимом, потом по наследству перешел к Надежде – и однажды январским вечером позвонил ей, чтобы сообщить: надвигаются неприятности с той стороны, откуда их и следовало ждать. И теперь звонит, чтобы предупредить о том же самом…
– Ну ладно, Николай Николаевич, – сказал Родион и спрыгнул с подоконника. – В самом деле – засиделся я тут у тебя. Даже ноги затекли. – И он пару раз пружинисто присел, якобы разминая затекшие конечности. – Пожалуй, в самом деле пойду, не буду мешать.
Он покосился на Ольгу Еремееву и поймал ее взгляд – словно крик о помощи. Но она тут же отвела глаза.
Гордячка. Какая гордячка! Погибнет, а звука не издаст. Ну ладно…
А Коляша откровенно обрадовался, что приятель уходит. Ух, как сверкнули желтоватые глазенки! То косился на Родиона с откровенной опаской, а тут засиял с прежней дружеской приятностью. Вот только в чем дело: можно ли так беззастенчиво и откровенно использовать друзей, если ты дорожишь их уважением к себе? Или Колька совсем спятил? Или ему уже до лампочки не только доброе отношение тех людей, которых он прессингует тут, в своем кабинете, но и старинного друга? Опять же – ну ладно…
Родион снял с вешалки куртку, проделав при этом неприметный пасс с ее карманом. Кивнул Мыльникову, кивнул Ольге Михайловне: до свидания, дескать, гражданка, желаю успехов на ниве борьбы с правосудием, – и шагнул к двери. Как он и ожидал, Коляша не двинулся его проводить. Не терпелось остаться со своей жертвой наедине, да и опасался, что Родион успеет задать какой-нибудь неприятный вопросик. Все-таки не дурак он был, Коля Мыльников, видел, что друг недоволен. Ладно, думает небось, все это мы с Родиком обкашляем потом по телефончику, утрясем, утопчем, уладим. Думай, Коля: думать – полезно…
Родион вышел за дверь, протопал нарочно громко к лестнице, но притормозил у двери с табличкой, возвещающей, что здесь находится кабинет начальника отдела по борьбе с этой самой пресловутой экономической преступностью Васильева М.И. Дверь была заперта – выходной; к тому же Родиону было доподлинно известно, что товарищ начальник находится на больничном.
Заславский постоял под дверью, меланхолически разглядывая поцарапанную ручку и считая про себя до трехсот. Это длилось, как ему показалось, ужасно долго, невесть каких гадостей мог за это время натворить ретивый Коляша, однако Родион терпеливо шевелил губами, пока не произнес шепотом:
– Триста! – и только тогда позволил себе повернуть назад.
Без стука распахнул дверь – и тотчас понял, что вернулся крайне вовремя: Коля торопливо строчил по бумаге простенькой шариковой ручкой, приговаривая:
– И если вы думаете, что я не занесу в протокол, как вы обвиняли меня в превышении полномочий и использовании служебного положения в личных целях…
