Он любил хорошее вино.
У него было четыре жены.
Он переезжал каждые шесть месяцев.
Каждый год он проводил не менее двух недель в Кап-Ферра. Ни моя мать, ни Клэр никогда больше не были в Кап-Ферра.
Однажды он познакомился с Саддамом Хусейном.
За исключением Линды, каждая из его жен на момент свадьбы была значительно моложе предыдущей.
Первый раз он женился в 32 года, второй – в 44, третий – в 52 и четвертый – в 57 лет.
Его женам, когда он женился на них, было 32, 27, 45 и 22 года.
Его третья жена присутствовала при распаде его второго брака. Его четвертая жена нашла труп его третьей жены, когда приехала в гости к своим родителям.
За исключением моей матери, со всеми женами его знакомили супруги Гавила. Клэр была начинающим пиарщиком, до недавнего времени – персональной ассистенткой, занимала низшую ступень в команде и работала на повышение, когда встретила Шона на одной из рождественских вечеринок. Линда была приставлена к Джимми Оризио, который был приставлен ко многим их клиентам. Симона была дочерью Роберта Гавила. Более мнительный человек счел бы это неслучайным.
Он выкуривал по три толстые сигары каждый день своей взрослой жизни.
Никто из нас никогда не встречал бабушку и дедушку по отцовской линии.
Он всегда голосовал за либеральных демократов, кроме 1997 года, когда он голосовал за консерваторов (Чарли, вероятно, не знает об этом).
У него было пять дочерей. К тому моменту, когда он умер, трое из них уже не общались с ним, одна пропала без вести и предположительно погибла, а пятая была слишком молода, чтобы иметь право на голос.
У меня – браслет пропавшей.
Черт.
Мне нужно сменить обстановку. Эта ни к чему меня не сподвигнет. Безликое универсальное пространство. Возможно, меня вдохновит другой пейзаж. На дальней стороне лужайки, внизу у бассейна, я заметила маленький древнеримский храм, когда была там с Руби и Эммой сегодня утром. Его оставил какой-то девонширский сквайр, в 1800-х годах воображавший себя путешественником по миру, и Шон его почти не реставрировал. Он весь во мхах и растрескавшемся мраморе, но укрыт сверху и восхитительно изолирован. Оттуда я не смогу услышать, как громогласно басит Чарли, и даже не смогу увидеть дом из-за деревьев. Я беру одеяло и блокнот и отправляюсь на поиски фонаря.
Холод. В этих местах рядом с морем никогда не бывает по-настоящему сухого холода, который есть в глубине материка. В саду промозгло и капает, в нем царит атмосфера зимнего запустения, все ветвится и ждет ножниц и бечевки, чтобы снова прийти в порядок. Земля скользкая, а кусты, когда я задеваю их лучом фонарика, словно затаились в ожидании. Я почти поворачиваю назад. Но в доме в каком-то смысле только хуже. «Все будет хорошо, когда ты окажешься на месте, – говорю я себе. – Когда ты прижмешься спиной к колонне и сможешь разглядеть, что находится перед тобой. Когда глаза привыкнут к темноте».
Я настолько сосредоточена на том, чтобы удержаться на ногах, что не замечаю, что в руинах кто-то есть. Сначала я вздрагиваю, потом понимаю, кто это.
Она лежит на изогнутой скамье, завернувшись в одеяло. Ее волосы распущены и спутанными прядями падают на усыпанный листьями пол. Она настолько неподвижна, что на какой-то ужасный момент я думаю, не умерла ли она. Я подумываю о том, чтобы тихонько отступить и убежать в безопасное место. Но нет. Надо быть выше всех этих чувств. Я прочищаю горло и говорю:
– Симона?
