Страшная тайна полностью

Она двигается аккуратно, как животное, выходящее из спячки. Поднимает голову и медленно поворачивает лицо, чтобы посмотреть на меня. Она плачет. Медленные густые слезы покрывают щеки, стекают ручейками по носу. Она смотрит на меня пустыми глазами, как будто не узнает; конечно, она ослеплена фонарем, но это еще не все. Она прошла путь от Эхо и Андромахи до первой миссис Рочестер. Вряд ли она вообще осознает, что я здесь.

Я хочу сбежать. Хочу бежать как можно быстрее. Найти кого-нибудь другого, чтобы разобраться с этим. Симона не имеет ко мне никакого отношения. Она была его выбором, его ошибкой. Я осторожно сажусь на скамейку, не торопясь, как будто она дикая кошка, которую я не хочу напугать.

– Ты в порядке? – спрашиваю я. – Я могу что-нибудь для тебя сделать?

Она не отвечает. Садится на скамейку, упирается пятками в ягодицы, обхватывает руками голени и смотрит, смотрит.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она в конце концов своим детским голоском.

– Я пытаюсь написать надгробную речь, и я подумала… У меня проблемы. Я подумала, может быть, если я выйду из дома…

– Да, – сказала она. – Какой разумный план.

О господи.

– Это красивый дом, – замечаю я в порядке эксперимента.

– Был, – отвечает она. – И будет снова. Как только мы вернем его себе, Эмма и я. Когда вы все закончите и уедете.

Я вздрагиваю. «Она неуравновешенна, Камилла. Не принимай это на свой счет. Она не знает, что говорит». Я не думала, что мой отец мог вызвать такое горе, но она совершенно не в себе.

– Я не могу сейчас там находиться, – продолжает Симона. – Из меня словно высосали всю жизнь.

– Ох, милая. Кажется, я понимаю.

– Нет, не понимаешь. – Ее голос твердеет. – Если бы понимала, тебя бы здесь не было.

– Ух ты, – говорю я. Не могу остановиться: слова вылетают изо рта раньше, чем я успеваю их обдумать. Но, боже, Симона, ты не же одна на свете. – Он был моим отцом.

Ее слезы высохли. Она вытирает опухшие глаза уголком одеяла и смотрит на меня как герцогиня на продавщицу.

– Да ладно, – говорит она. – Вы не любили его. Никто из вас его не любил. Я была единственной, кто любил его по-настоящему. И он любил меня.

Еще одно «ух ты» просится наружу, но я молчу, хотя мне много чего хочется сказать. Например: ты что, не заметила, как он умер, Симона? Разве это похоже на любовь?

– Он был лучшим, лучшим мужчиной, – продолжает она. – И никто из вас этого не видел. Я помню, как ты с ним разговаривала, Камилла, не думай, что я забыла. Он был сильным, храбрым и щедрым, он делал все для вас всех, но вы были способны только на насмешки.

«Молчи, Камилла, молчи».

– Мне жаль, что ты так считаешь, Симона, – говорю я. – Думаю, все было немного сложнее.

– Да не особо, – говорит она. – Бедный Шон. Я только рада, что в конце концов его любили так, как он того заслуживал.

– Я тоже, – говорю я, потому что, да, навязчивое собственничество и игнорирование каждой неудобной правды, вполне возможно, были именно той любовью, которую Шон заслужил. В конце концов, именно на такой любви он специализировался. – Здесь холодно. Как ты думаешь, может, нам стоит пойти в дом?

– Нет, – отвечает она и продолжает: – Он был единственным, кто когда-либо любил меня. Говорил, что жалеет, что не подождал все эти годы. Говорил, что ему кажется, будто его жизнь началась, когда он встретил меня.

Я уверена, что уже слышала эту фразу. Где? От Клэр? Да, возможно, от Клэр.

– Вы все ничего не знаете о любви, – говорит она. – Даже папа и Мария не понимают, насколько была велика любовь между нами. А они сделали бы для меня все что угодно – так же как я сделала бы для него. Все что угодно. И я сделала. Я сделала все для Шона. Все. Ничто до меня не имело значения. Ты понимаешь?

И как это поможет мне написать надгробную речь? Может быть, сама напишешь? Уверена, что все будут счастливы послушать про вашу великую любовь.

– О Симона, – говорю я. – Мне так жаль.

– Неважно, – отвечает она. – Как бы то ни было. Мы просто сделаем все необходимое, да? Вы притворитесь, что вам не все равно, а я притворюсь, что верю, и после похорон вы все вернетесь к своим маленьким жизням и оставите нас с Эммой в покое. Вы нам тут не нужны, знаешь ли. Мы были счастливы втроем, и мы с Эммой будем счастливы, когда вы уедете.

– Где Коко?

Крестная Мария подпрыгивает при звуке ее голоса.

– О, привет, дорогая! – говорит она, положив руку на грудь. – Ты проснулась?

– Меня тошнило, – гордо отвечает Руби.

– Опять?

– Нет. Когда все спали. Мама пришла и отнесла меня в душ.

– Так вот что случилось с этой простыней. – Она смотрит на стиральную машину, тихо проходящую цикл сушки, под раковиной. – Бедная ты бедная.

– Где Коко?

– Она пошла на пляж с Симоной, миссис Клаттербак, мисс Иннес и другими детьми. А Хоакин в саду.

– Понятно, – говорит Руби. Ей нравится пляж, а Хоакин ей не очень нравится. Он слишком большой и шумный.

– Мы не хотели тебя будить, – говорит Мария. – Ты так крепко спала после этой ужасной ночи.

– Понятно, – повторяет Руби, – но теперь мне лучше.