Страшная тайна полностью

Она отбрасывает волосы с лица и смотрит мне прямо в глаза.

– Руби! Я говорю о Руби!

Я застываю на месте. Руби?

– Это не… О боже, Камилла. Это был худший момент в моей жизни. Хуже, чем… чем что-либо.

Сила уходит из моих ног. Я опускаюсь на один из жестких тронов черного дерева, которые стоят по обе стороны от двери.

– Что произошло?

– Она не нарочно, – говорит Роберт. – Боже, конечно, она не нарочно. Ей было три года. Она даже не знала, что такое – утонуть. Она просто подумала – ну, я не могу сказать, что она подумала. Она же была совсем маленькой.

– Они спали в комнате внизу, – говорит Мария. – Там было очень жарко. Надо было взять вентилятор. Обо всем этом думаешь уже после случившегося. Если бы у нас был вентилятор, мы должны были проверить замки, почему не была включена сигнализация? Но я продолжаю думать: если только вентилятор… Я не знаю. Я просто сварилась. Я проснулась в четыре утра, в доме было тихо, и я не могла заснуть из-за жары. Я спустилась вниз и подумала… Я подумала, что если бы я искупалась и охладилась… Мне даже не пришло в голову заглянуть в их комнату. Дверь осталась полуоткрытой, я это помню. Но я подумала, что Шон, наверное, оставил ее так, чтобы немного проветрить. И этот чертов дверной замок. Я не думаю, что кто-то из нас понял, что он не работает. Ключ поворачивался нормально, понимаешь. Поэтому, видимо… Все просто думали, когда проходили мимо, что кто-то уже был в детской до них. Я тогда вообще не думала об этом. Просто решила, что кто-то, должно быть, забыл запереть дверь и что мне надо будет закрыть ее, когда вернусь.

Я смотрю на супругов Гавила. Они выглядят разбитыми. Роберт словно сжался в своем костюме серьезного человека, а на лице Марии разводы туши и подводки, несмотря на ее попытки тихонько их убрать. Это леденящее душу зрелище: они оба обнажены передо мной, раздеты.

– …и она была у бассейна, – говорит она. – Сидела на шезлонге, завернутая в полотенце, а Коко… О боже.

Она снова начинает всхлипывать. Мне становится холодно. Потом жарко, потом снова холодно. О боже.

– Что случилось?

– Ты помнишь, как она любила воду? – спрашивает Роберт. Я киваю.

В тот день в Пул-Харбор мне пришлось снова и снова выводить ее из моря; Коко всегда была рада просто посидеть на песке, но Руби всегда хотела в воду: зайти чуть глубже, пойти вброд, ощутить, как вокруг плещутся слабые волны от лодок, то и дело рискуя оказаться слишком глубоко. Я помню, как думала, что она уже через несколько недель научится плавать. Водный ребенок.

– Она просто хотела поплескаться, – говорит Мария. – Она не нарочно. Но Коко не хотела плыть. Тогда Руби подтолкнула ее. Ни круга, ни нарукавников – ничего, что помогло бы Коко удержаться на плаву. Руби даже не понимала, что натворила, когда я их нашла. Она думала, что Коко научилась плавать под водой, что она была на дне бассейна, потому что… ох…

Роберт обнимает ее.

– И мы не могли, – говорит он. – Мы просто не могли. Твой отец был раздавлен. И мы думали, знаешь… чья это вина. Не только Руби, но и его. Его, вероятно, посадили бы, хотя ничего из этого не было… преднамеренным. И мы смотрели на Руби и думали: «Бедный ребенок, бедный, бедный маленький ребенок, она такая маленькая». Представь, что тебе придется нести это бремя до конца жизни. Ребенок, который убил свою сестру. И Клэр. Как она будет жить, зная, что произошло? Жить с дочерью, которая убила вторую дочь? Ты видела ее. Она и так хрупкая…

– Это было идиотское решение, – говорит Мария. – Но мы пребывали в полной растерянности. Все плакали, и все эти мысли – о других детях, о том, как мы все объясним. И Руби. Она просто сидела там, улыбалась и думала, что она молодец. Хотела вернуться в бассейн. Когда спустился ее отец. А он не мог даже смотреть на нее.

– Так вы…

Я помню их. Глупые, маленькие, только наполовину сформировавшиеся щенята. О боже, бедная маленькая Коко. Иногда мне снятся сны, в которых я тону. Вдох, этот последний вдох, становится все больше и жжет легкие, когда пытается вырваться наружу; попытка всплыть на поверхность. Было бы лучше, если бы я не знала, что это такое? Если бы я не понимала, что такое смерть?

Я чувствую, что по моему лицу текут слезы. Думаю о Руби, которая плачет наверху, ей и так тяжело быть выжившей. Я не могу этого сделать. Не могу рассказать ей.

– Все это было в такой спешке, – говорит Роберт. – Никто из нас ничего не соображал.

– Вы говорите, что… избавились от тела?

Слова звучат мерзко. Как в полицейском отчете, зачитанном в новостях. Так поступают гангстеры, или насильники, или мужчины, которые не хотят расходов и неудобств, связанных с разводом. Не мы. Не такие люди, как мы.

Они оба молчат. Оба думают о том, что натворили, как это должно выглядеть в глазах всего мира.

– Да, – говорит Роберт в конце концов.

Я не хочу знать. Не хочу знать, как они это сделали, что именно они сделали. Я вспоминаю их всех в те выходные: блестящих, красивых, уверенных в себе людей, настолько уверенных в своем месте в мире, уверенных в том, что деньги и статус защитят их от всего.