Страшная тайна полностью

Пара мамаш-наседок в нескольких футах от них бросают на Линду взгляд, говорящий, что они постоянно торчат на родительских форумах. Линда замечает это, рычит «Что?» в их сторону, и они отшатываются. «Господи, – думает Мария, – наверное, хорошо, что дети Линды и Джимми так много времени проводят у бабушки».

– Мама ужасно устала, дорогой, – говорит Мария Фреду и улыбается мамашам, ставшим жертвами гнева Линды, взглядом показывая, что сочувствует им. – Почему бы тебе не пойти и не поиграть с Коко? Она вон там. Похоже, она собирается играть с морским чудовищем.

Фред убегает, будучи более чем счастлив уйти от разъяренной горгоны, которую все называют его матерью.

– Коко! – зовет он через переполненный пляж. – Подожди меня, Коко!

Мария наконец берет трубку.

– Дорогая? Как дела?

– Отлично, – громко говорит она, понимая, что мамаши-наседки все еще наблюдают за ними, все еще прислушиваются, не выговаривает ли она Линде. – Мы прекрасно проводим время. Как дела у Руби?

– Шон плачет, – говорит Роберт. – Я не знаю, как быть.

– Ох, бедная детка, – говорит Мария. – Но они всегда так себя ведут, когда плохо себя чувствуют. Может, дать ей попить и отправить ее ненадолго в постель? У бедняжки Линды тоже ужасно болит голова.

– О черт, – говорит он, понимая давно выработанные ими кодовые слова для разговоров при посторонних. – Ты сможешь взять ее под контроль?

– Да, – говорит она. – Как только она искупается и все обдумает, ей станет легче, я уверена.

– Хорошо, – говорит Роберт. – Дай мне знать, если понадобится вмешаться, хорошо?

– Может быть, позже. Возможно, если Шон…

– Клэр звонила пару раз.

О боже.

– Я сказал ей, что ты в аквапарке с девочками, и она, кажется, восприняла это нормально.

– Хорошо, дорогой, – говорит она. – Ну, мы просто позвоним ей позже. Она ведь не упоминала, что хочет вернуться?

– Нет. Честно сказать, голос ее звучал так, словно во вторник она собирается позвонить адвокату.

– Вот как, – говорит Мария. – Уверена, что к тому времени у нее будут дела поважнее.

Мария подносит руку к лицу, куда прилетела пощечина, и смотрит на падчерицу так, как смотрит человек, который спокойно гладил кошку и вдруг узнал, что это пума.

Непохоже, что Симону сильно волнует собственный поступок. Более того, она улыбается: той странной улыбкой Моны Лизы, которую я помню с давних времен. Она опускает голову, чтобы посмотреть на свою мачеху сквозь волосы, как обычно делала раньше.

– Симона, – говорит Роберт, и его голос полон отчаяния.

– Заткнись, – бросает Симона. Ее голос спокоен, как будто она отдает распоряжения уборщице.

Руби выдыхает рядом со мной, и только тогда я понимаю, что я сама затаила дыхание. Я тоже выдыхаю, резко втягиваю воздух вновь. Взгляд Симоны обращается ко мне, но ее лицо не двигается.

– Никогда, никогда больше не разговаривай за меня, – заявляет она Марии.

Мария стоит, держась за щеку, ее рот полуоткрыт.

– Симона. – Голос Роберта звучит как низкий стон.

– Это мой дом, – продолжает Симона. – У тебя нет здесь никаких полномочий. Мне не нужно, чтобы вы говорили за меня. Я была бы признательна, если бы вы помнили свое место.

– Мне очень жаль, – говорит Мария смиренно. – Симона, мы только пытались помочь.

Голос Симоны становится презрительным:

– Как будто мне нужна ваша помощь.

– Симона… – пытается начать Роберт, но она заставляет его замолчать, подняв руку. Вы когда-нибудь видели кобру, готовую вот-вот напасть? Что-то в облике Симоны напоминает мне кобру. Роберт сглатывает и замолкает.

«Он боится ее, – думаю я. – Боже мой, в этой семье сплошные секреты. А наш отец ее боялся?»

– Мне никогда не требовалась твоя помощь, – говорит она. – Вы оба постоянно лезли не в свое дело, но это было лишним. Шон был моим мужем, и это мой дом. Он всегда предназначался мне. Вы совершенно зря вмешивались, убеждая себя, что каким-то образом отдали мне Шона, хотя он всегда должен был стать моим. От вас ничего не требовалось. Понимаете? Вы считали себя такими… умными… но это не так. Вы никогда ничего не контролировали. Только я. Я всего добилась сама. Вы просто… – она кривит верхнюю губу, как будто в воздухе запахло канализацией, – вы просто пешки.

Руби морщится в замешательстве, ее глаза перебегают с одного на другого. Дверь гостиной открывается, появляется Джо, видит нас всех, стоящих на крыльце, как на картине ранних американских художников, и замирает. Ничего не говорит, просто смотрит.

– Мне очень жаль, Симона, – снова говорит Мария. – Мы всегда хотели только заботиться о тебе. Твой отец…

– Заткнись, заткнись!

Руби, отчаянно пытаясь вести себя по-взрослому, бросается на амбразуру:

– Симона, с тобой все хорошо?

Симона разворачивается, обнажая клыки перед лицом моей сестры.

– Что ты вообще здесь делаешь? Ты не заслуживаешь того, чтобы тут находиться.

Руби отшатывается, краснеет.

– Я… прости… я…

– Господи, – говорит Симона. – Глупая маленькая девочка. Он не хотел тебя. Не мог даже находиться с тобой в одной комнате. Ты даже не заслуживаешь права быть живой.