О Руби. Что мне нужно делать? Тебе определенно нужен кто-то, кто обнял бы тебя и сказал, что все будет в порядке. Но этот человек не я. И не твоя мать.
– Ты собрала вещи? Нам нужно будет выехать рано. Дорога займет часов пять, плюс нужно найти это место.
– Найти? Разве ты не знаешь, где это? – спрашивает она.
– Я знаю
– Разве ты там не была?
– Нет. Я… Понимаешь, Симона, она…
Руби выглядит удивленной, а затем с облегчением выдыхает.
– О, я думала, я одна такая, – произносит она и отводит глаза.
– Нет, – говорю я ей, – не одна.
На ужин – свиные отбивные с кейлом и киноа.
– Я не уточнила, ешь ли ты теперь мясо, – говорит Клэр и решительно ставит бокал с ревеневым вином рядом с моей тарелкой. Стол длинный и прочный – большая глыба грубо обтесанного дерева; вероятно, красивый, если бы его можно было разглядеть. Но он завален всякой всячиной. Бумаги, нераспечатанные конверты, инструменты, сложенная одежда, сумки, полные пустых банок, и несколько десятков школьных учебников. Она сдвинула часть вещей, освободив для меня дополнительное пространство, и поставила между нами пару свечей на блюдцах, пытаясь создать хоть какой-то уют. Кухонные поверхности тоже захламлены. Возле плиты есть пространство в фут, куда, как я предполагаю, она запихивает разделочную доску. Когда она открывает шкаф, чтобы достать мне соль, я вижу, как она автоматически выставляет вперед руку, чтобы содержимое не высыпалось ей на голову. На холодильнике – детские рисунки, прикрепленные магнитами, пожелтевшие от возраста и скрученные по краям.
– Спасибо, – отзываюсь я. – Я люблю мясо.
– Это была Розочка, – с мрачной улыбкой говорит Руби.
– Я же просила тебя не давать им имена, разве нет? – спрашивает Клэр, но дочь игнорирует ее и продолжает:
– Она была исключительно милой свиньей. Любила яблочные огрызки и когда ее чесали за ухом.
Я отрезаю кусок Розочки и отправляю его в рот. Мясо суховато, приготовлено без жира, но волшебным образом нежное.
– У нее явно была хорошая жизнь, – говорю я. – Это видно по отбивным.
Клэр идет к раковине, чтобы набрать воды в кувшин, а я тайком рассыпаю соль по своей тарелке. Кейл приготовлен на пару, без приправ, а киноа отварная, без масла. Интересно, откуда в Руби столько килограммов, если они живут на диете, исключающей удовольствия? Руби прикладывает палец к губам и тянется к солонке.
– Руби, нет, – говорит Клэр, все еще стоя к нам спиной. Должно быть, она наблюдала за нашими отражениями в окне. – Соль только для гостей, помнишь?
Руби смиренно возвращается к ковырянию своего кейла.
– В овощах и так достаточно соли, – заявляет Клэр. – Нет надобности забивать наши артерии.
Я думаю, не сказать ли ей, что только десять процентов населения действительно негативно реагируют на соль, но решаю промолчать. Я давно усвоила, что если кто-то принял какую-то веру, то нет смысла пытаться его переубедить. Кроме того, я пытаюсь приучить себя не быть занудой.
Она возвращается к столу и наполняет наши стаканы водой. Я отчасти готова к тому, что это будет изысканная торфяная колодезная вода, но это обычная вода из-под крана. Она садится. Набирает полный рот киноа и жует его минут двадцать.
– Как же я рада тебя видеть, – говорит она.
– И я вас, – вежливо отвечаю я. Воспитание не пропьешь. Я рефлекторно лгу, когда речь идет о хороших манерах, но скрыть отсутствие энтузиазма в голосе мне никогда не удается.
Мы отправляемся спать в десять вечера, и я еле держусь на ногах. Усилия, прилагаемые, чтобы поддержать разговор с человеком, которого ты всю жизнь ненавидела, очень истощают. Моя спальня находится в конце лестничной площадки, рядом с крошечной ванной комнатой, где сантехника выглядит так, как будто ее установили в 1940-х. В комнате – односпальная кровать и сундук, покрытый куском батика, контрастирующего с цветочными обоями. Сверху стоит лампа, подставка для чемодана, и еще несколько коробок нагромождены в глубине у стен. У меня возникает искушение заглянуть внутрь и посмотреть, что она здесь хранит, но они заклеены малярным скотчем, и я не верю, что смогу склеить их заново так, чтобы она не заметила, что я в них рылась. Здесь нет этикеток. Только чистый картон и слой пыли на подоконнике. Я довольствуюсь тем, что тихонько открываю дверцу шкафа и заглядываю внутрь. Он полон свернутой одежды, набитой плотно, как матрас. Она наваливается на меня, угрожая заполнить собой комнату, и я поспешно захлопываю дверь, пока одежда не сбежала из своего заточения.
Я чищу зубы в ванной и быстро умываюсь, не снимая ночной рубашки, потому что здесь чертовски холодно. Не могу себе представить, что здесь когда-нибудь кто-то долго намывался, прямо в этой ванне с душевым шлангом, перекинутым через кран. По крайней мере, зимой.
