Страшная тайна полностью

Я качаю головой. Закуриваю сигарету, пью кофе, и на короткое время мир обретает гармонию.

– Где все были? Я не могу понять. Как они могли ничего не слышать? Если бы кто-то вломился в дом, он наверняка поднял бы адский шум?

– Я не знаю, Руби. Возможно, замок уже был сломан. Никто не помнит, был ли он заперт, когда они приехали. Если никто не проверял его перед тем, как повернуть ключ, то, вероятно, казалось, что ты отпираешь и запираешь его, хотя на самом деле ничего не происходило.

– И внизу больше никто не спал?

– Там была радионяня, – говорю я.

– И они ничего не слышали?

Боже, это звучит ужасно. Это и есть ужасно. Они заслужили все, что о них писали в газетах. Что за люди так поступают? Наверняка он тоже принял снотворное, хотя никогда в этом не признавался. Он не услышал радионяню, потому что отсыпался после выходных в компании красного вина и бог знает чего еще.

– Там был только папа. Твоя мама уехала домой в субботу вечером – ну, точнее, очень рано утром в воскресенье. Я думаю, они поссорились, хотя официальная версия гласит, что она собиралась уехать, потому что ей с понедельника нужно было заняться наймом новой няни.

– Так она оставила меня с этими людьми?

– Она оставила тебя с твоим отцом. В этом нет ничего необычного, Руби. Ты сейчас рассуждаешь как газетчики.

– В чем-то они правы, – угрюмо произносит она.

Я не могу на нее сердиться. Люди, не имеющие к произошедшему никакого отношения, тоже повторяли это снова и снова. Если каждый, кто когда-либо покупал Mirror, имеет право выразить свое мнение, то, видит бог, у Руби это право есть.

– Знаешь что? У вас были прекрасные выходные. Чудесные. Мороженое, ракушки, замки из песка, купание и все, что так любят дети. Мы вместе ходили на пляж. Ты помнишь это, да? Про медузу? И так было все выходные. Ты прекрасно провела время. Тебе нужно это помнить. Вы с Коко были очень счастливы в ваши последние выходные вместе. Тебе нужно это помнить.

– Я не помню, – говорит Руби. – Не помню. Я ничего не помню. Я даже не помню ее, вообще. Совсем. Я вижу ее фото каждый день, но я не помню, какой она была.

Она вдруг выглядит ужасающе несчастной.

– Я бы хотела помнить, – говорит она.

– Шон, я что-то не уверена. Это как-то неправильно.

– О боже, – говорит Шон и кладет свой конец матраса, готовясь к ссоре. – Опять начинается.

– Но я…

Его лицо краснеет, как всегда бывает, когда он чувствует приближение боя. Она никогда не сможет привыкнуть к этой перемене в обаятельном мужчине, который души в ней не чаял. Но, конечно, она никогда не перечила ему до того, как вышла за него замуж.

– Да, ты, ты, ты. Всегда ты, не так ли? Ты никогда не думала, что в мире могут быть и другие люди?

Старая, как мир, история. Когда Шону кажется, что он не сможет добиться своего, обвинения выплескиваются из него просто потоком: «Ты такая эгоистка. Ты никогда не думаешь о том, что могу хотеть я? Ты разрушаешь мою жизнь. Ты притворялась кем-то совершенно другим. Я бы никогда не женился на тебе, если бы знал, какая ты на самом деле».

– Но, Шон, – слабо протестует она, – они всего лишь маленькие дети!

Их размолвки всегда проходят одинаково. Он хочет чего-то, а если она указывает на недостатки этого чего-то, он тут же впадает в детство. Огромный ребенок брыкается и кричит «ненавижу» Противной Мамочке. С годами она стала отступать, по возможности избегать конфликтов, но ее разочарование все время выливается в пассивную агрессию. Она слышит собственный обиженный голос, произносящий: «Да делай ты, что хочешь, как обычно», – и презирает саму себя. В конце концов, пассивная агрессия – это все равно агрессия. Только более жалкая версия.

– О, конечно, – говорит Шон. – Все эти годы в медицинской школе – ничто на фоне твоего трехлетнего опыта материнства. Думаешь, Джимми дал бы их своим собственным детям, если бы это было опасно? Серьезно?

«Я не уверена, что он даже подумал бы о последствиях, – думает она. – Ничто в Джимми Оризио не заставляет предположить, что он вообще думает о последствиях. Он даже не вставал с дивана до обеда, такое у него было похмелье. Просто лежал там с высохшей вчерашней слюной на трехдневной щетине. Дети, наверное, решили, что ночью в дом забрался один из местных алкашей».

Шон снова поднимает матрас и начинает идти вперед.

– Возможно, тебе нужно было поддерживать отношения со своим обслуживающим персоналом, чтобы нам не пришлось гадать, как справиться со всеми этими детьми.

Она не может сдержаться:

– Возможно, если бы ты смог наладить отношения со своими старшими детьми, у нас бы вообще не было этой проблемы.

Шон закатывает глаза, пока зрачки не исчезают.

– Ну, все, приехали, – говорит он и дергает матрас так, что вырывает его из рук Клэр, и она чувствует, как ломается ноготь.

«Да пошел ты, Шон, – думает она. – Если я не потрачу половину субботы на маникюр к твоему драгоценному ужину, у тебя будет истерика, и ты будешь твердить, как я себя запустила».

– Ай, ты только что сломал мне ноготь.

Он игнорирует ее.

– Ну ты и стерва. Ни перед чем не остановишься, чтобы задеть.