И в этом вся суть сестер. У вас есть все это – эти общие воспоминания, общий язык, который знаете только вы двое. Мы абсолютно разные, Индия и я, но мы всегда будем связаны друг с другом, потому что мы единственные люди, которые знают, как все было на самом деле.
– Она действительно очень милая. Большая и шумная, как молодая шайрская лошадка.
– Значит, она не похожа на свою мать?
– Не очень. У нее наши зубы. У нее точно такие же брекеты, какие были у нас.
– Смешно. Должно быть, папины.
– Наверное, да.
В наши дни никто не выглядит так, как его задумала природа. В мире пластической хирургии, «процедур» и ортодонтии вы не имеете ни малейшего представления о том, какими будут ваши дети. Чем вы богаче, тем меньше у вас догадок, потому что богатые совершают больше различных манипуляций в более молодом возрасте. Единственный способ, с помощью которого мужчина может быть уверен в том, кто ему достанется, – это взять с полей крестьянскую девчонку в девять лет и держать ее взаперти до совершеннолетия, как это делается в Халифате. И даже тогда лучше бы встретиться с ее бабками.
– Она выглядит так, будто сбежала из костюмерной. Немного рассчитываю, что она явится на похороны в наряде пирата.
– А ты кем будешь?
– Уэнсдей Аддамс.
– Хороший выбор.
– Вообще-то… – Я сажусь в кровати. Еще одна обезличенная спальня в стиле Шона Джексона: кремовые стены с типичными гостиничными картинами, которые не будут никого раздражать или интересовать, идеальный напор воды в ванной комнате. – Наверное, мне пора. Мы с Руби должны порыться в коробке с цацками, а она, наверное, уже несколько часов как на ногах.
– Что за цацки?
– Папины, кажется. Симона практически швырнула ими в нас прошлым вечером. Сказала, что они ей не нужны.
– О-о-о.
– Хочешь, я выберу для тебя что-нибудь?
Небольшая пауза. Затем Индия отвечает неожиданно хриплым голосом:
– Да. Будет неплохо. Забавно, не правда ли? От него осталось столько домов – и не так уж много того, что можно было бы назвать личными вещами, не так ли?
– Нет.
– Что-то… да, что-нибудь на память будет неплохо. Возможно, это просто окажется в итоге где-то в ящике, но… да. Спасибо. Я постараюсь позвонить тебе в понедельник. Ты говорила с мамой?
– Нет.
– Ну да. Думаю, что тебе нравится обсуждать с ней отцовские дела не больше, чем мне.
– Развод. – Я вздыхаю. – Может, это и легкий выход из ситуации, но это останется с твоим потомством на всю жизнь.
– Чертовски верно, – соглашается она, и впервые я слышу в ее голосе новозеландский акцент. Моя сестра становится туземкой и никогда не вернется домой.
– Я люблю тебя, Инди.
Она звучит удивленно:
– Да. Я тоже тебя люблю, Коротышка.
Я нахожу Руби в саду, она медленно бродит вокруг пустого бассейна. Она сегодня в горошек: черная в белый горошек юбка и белый в черный горошек джемпер, серо-черные полосатые колготки и бандана с бананами. Сверху на ней непромокаемая куртка Barbour, на ногах пара резиновых сапог, заимствованных из подсобки. Эмма с ней, ковыляет взад-вперед по лужайке сада, обнесенного стеной. До сих пор стоит туман. Трава хрустит от инея под моими ногами, и я оставляю за собой четкие темные следы. Кажется, еще даже не рассвело.
– Привет, – говорю я.
– Привет, – хмуро отвечает она.
– Ты спала?
Она пожимает плечами.
– Эти люди. Мне так жаль его.
– Что ты имеешь в виду?
– Ну, просто… оглядываться на свою жизнь и думать, что это были твои друзья…
– Это не друзья, – уверенно говорю я. – Это собутыльники.
И думаю: боже, а кто же тогда твои друзья, Камилла? Когда ты в последний раз проводила время с кем-то из них без стакана в каждой руке? Где же те люди на твоем пороге с запеканками или, может, с бутылкой утешительного виски? Где открытки и письма? Телефонные звонки? Мне хочется думать, что я переросла свое детство, но мне явно стоит разобраться в себе.
– Нам нужно порыться в той коробке, – говорю я.
Она кривится.
– Наверное, да.
Эмма нашла земляного червя в новенькой клумбе с розами. Она присела на корточки, чтобы посмотреть, как он пытается вернуться в мерзлую землю, и болтает сама с собой.
– Сколько ей сейчас лет? – спрашиваю я. Мне немного стыдно, что я не в курсе.
– Точно не знаю. Кажется, только что исполнилось два.
Я впервые смотрю на Эмму внимательно. Безуспешно пытаюсь пробудить семейные чувства. Она последняя победа Шона, часть моей семьи на всю оставшуюся жизнь, нравится мне это или нет.
– Бедняжка, – говорю я.
– Как ты думаешь, она похожа на кого-нибудь? – спрашивает Руби.
Я изучаю ее. Орехово-коричневые волосы – его первая брюнетка – и маленькие толстенькие ножки в шерстяных колготках. Похоже, что она будет кудрявой, никаких признаков прямых, как у Симоны, волос, ее вечного проклятия. Конечно, в нулевые мы завидовали Симоне, послушно обжигая щеки утюжками для выпрямления волос, потому что так велела мода, но сейчас мне нравится моя упрямая афрокельтская прическа. Я никогда не стану выглядеть изысканно, но и не буду выглядеть старше своих лет.
– У нее его волосы.
– Правда? Я не помню. К тому времени, когда я стала достаточно взрослой, чтобы обращать внимание, от них мало что осталось.
