Это была прежняя Мари – во всем. Она снова стала нужного цвета, только бледная, и волосы у нее опять были каштановые и даже, наверное, стали еще растрепаннее. И словно бы гуще – они обрамляли ее маленькое серьезное личико пышной копной, торчали в стороны крупными локонами и мелкими завитками, а она шла себе, напряженно склонившись над крошечным горящим огарком в руке. И еще в одном она была прежняя Мари: почему-то сейчас на ней была та самая ужасная лоскутная юбка и кофта, в которых я увидел ее в первый раз, и большие мягкие башмаки, напомнившие мне тех детей на холме. И даже ногти у нее снова отросли длинные и острые. Она держала ими огарок за самый кончик.
И при всем при том это была совершенно новая Мари. Трудно сказать, в чем дело, но я тут же понял, что с Мари произошла та же перемена, что и с квачками. Нет, она не стала старше. И не стала ни больше, ни крупнее. Нет – но возникало такое чувство, словно раньше она не заполняла собственные контуры. А теперь заполняла. И еще крошечная-крошечная перемена состояла в том, что теперь она была в своих ужасных обносках очень красивая. Поразительно красивая.
Когда я увидел все это, Мари подняла глаза и увидела меня. И по лицу ее разлилось выражение, которого я прежде никогда у нее не видел, – чистая радость. Наверное, до этого она ни разу в жизни не была по-настоящему счастлива. А теперь была – потому что увидела меня.
Я забыл об осторожности. Я забыл, как опасно вторгаться в собственную волшебную конструкцию. Квачки, возмущенно заквохтав, слетели у меня с колен, когда я с низкого старта бросился вперед между рядами свечей. Я обхватил Мари обеими руками, прижал ее к себе, как бешеный, крепко-крепко и закружил по комнате. Ее огарок погас и улетел куда-то в сторону. Я услышал, как она смеется. Все остальное было не важно. Темный пейзаж мгновенно исчез – между двумя безумными оборотами. Когда я поставил Мари на пол, осталось лишь два ряда подсвечников в потеках воска. Свечи у двери тоже погасли.
Лицо-сердечко Мари так и сияло восторгом. Она посмотрела на меня снизу вверх и спросила:
– Правда?
– Да, – ответил я. – Правда.
Тут она отступила на шаг и воинственно, как всегда, поправила пальцем очки на носу.
– Я не слишком выгодное приобретение, – заявила она со своим обычным всхлипом в голосе. Как я скучал по этому всхлипу! – Сразу предупреждаю.
– Я тоже, – ответил я. – Подожди, еще сама убедишься.
– Вот и хорошо, – сказала она. – Но это тебе придется подождать. Я с ног валюсь. Мне надо поспать. – При этих словах она пошатнулась, и я едва успел вытянуть руку и подхватить ее. – Надо поспать, – повторила она.
– Иди сюда, – сказал я и повел ее к кровати, где лежал Ник.
Мари бросилась в постель. И со всей силы пихнула Ника кулачком в плечо.
– Подвинься, дубина!
Что Ник и сделал, не просыпаясь. Сопротивляться такой Мари было бессмысленно. Я решил, что она, как и Ник, заснула мгновенно. Но только отвернулся – еще пять минут назад я и мечтать не мог, что на душе станет так легко-легко, ведь Ник не соврал мне, все будет хорошо, все трудности остались позади, – как рука Мари вскинулась вверх, сжимая очки:
– Положи куда-нибудь. И пожалуйста, разбуди меня, чтобы я успела на речь дяди Тэда. Я дала ему слово.
Продолжение рассказа Руперта Венейблза
Мы разбудили Мари и Ника в два часа без малого. Мари, посмотрев на Ника, который так и не открыл глаза, заподозрила, что нам надо было поднять их раньше.
– Нет, к трем он точно не оживет, а мне еще надо пойти переодеться! Эти тряпки – просто жуть какая-то! – воскликнула она.
Цинка тут же вызвалась принести Мари одежду. Мы пока еще не хотели, чтобы Мари заходила к себе в номер. Я все утро выводил блох из ее компьютера и из ноутбука Ника. С ноутбуком было проще, достаточно было стереть программу порабощения, а вот компьютер Мари сплошь заполонили голые колючие побеги этой проклятой богини-куста. Я уже решил, что надо его выбросить, а взамен предложить Мари какой-нибудь из моих, только вот не мог придумать, как это сделать, чтобы Мари не догадалась, что я заглядывал в ее файлы. В последних было довольно много обо мне – и все нелестное.
Однако Ник удивил Мари – открыл оба глаза и съел ленч, который мы ему принесли. Потом он тоже сказал, что ему надо переодеться. Я впервые оглядел его внимательно и обнаружил, что одежда на нем такая же обтрепанная, как и на Мари, очень короткая и тесная, как будто он из всего вырос, а башмаки просят каши и из них торчат пальцы. Очевидно, это имело какое-то отношение к Вавилону, хотя ни Ник, ни Мари ничего не объяснили. Более того, они держались так, словно на них наложили запрет рассказывать, что с ними произошло на этих темных холмах. Когда я попытался выяснить, почему Мари так сильно отстала от Ника, они только переглянулись с понимающим видом, но ничего не сказали.
Мы с Уиллом и Цинкой тоже переглянулись, взяли себя в руки и больше ни о чем не спрашивали.
