Окружённая живой водой, окутанная ею, захваченная в чувственный плен чужим телом, я стонала и выгибалась навстречу движениям мужчины. Рычала, впиваясь пальцами, зубами в плечи и руки каха, который был везде. Сверху, снизу, вокруг — везде он один. Его желание переплеталось с моим, вторя телам. Мы захлёбывались болезненной страстью и, не помня себя, пили друг друга.
Даже естественная для первого соития боль не отрезвила. Тело жило своей жизнью, разум… не было его. Осознала произошедшее я уже много позже, едва дыша от усталости и всего прочего.
Мы с Улянем в обнимку лежали на полу рубки, потные и вымотанные до предела. Не знаю как у него, а у меня всё болело. Мышцы ныли, непривычные к таким нагрузкам, а сердце и вовсе…
Когда дошло, что мы натворили, с минуту я просто молчала, пытаясь принять свершившееся как факт. К глазам подступали слёзы, но плакать… Нет уж. Надо просто успокоиться и взять себя в руки. А что ещё? Устроить истерику? Глупо. Ках виноват не больше моего. Радоваться? Я всегда думала, что отдамся только любимому, а желейка любимым не был. Другом — да, но точно не возлюбленным. Поплакать над своей горькой судьбой? А смысл? В конце концов, не я первая, не я последняя, кто поддаётся страсти без любви. Да и, сказать по чести, неприятным секс с кахом мне не показался. Скорее уж наоборот. Стыдно? Безумно, да толку-то от этого? В любом случае сожалеть поздно, а для самобичевания не время. Чувственное наваждение и сейчас туманило мысли, лишь немногим ослабев.
Дав себе мысленный подзатыльник, я глубоко вздохнула и села.
— Надо Мирте сказать, что тут у нас хорт знает что творится, — проговорив осипшим от стонов и криков голосом, я потянулась к висящей на спинке скособоченного кресла одежде. — В общих чертах, конечно. Улянь, можешь сам с ней поговорить? Боюсь, у меня сейчас… духу не хватит.
В лицо каху я рискнула посмотреть, только натянув длинную тунику. В закаменевшее, непроницаемое лицо.
— Только не вздумай прощения просить, — процедила я сквозь зубы. — Что сделано, то сделано. Разбор полётов можно отложить на неопределённый срок, а лучше и вовсе отменить за бессмысленностью.
— Я был груб? — хрипло спросил Улянь.
— Не знаю. Сравнивать не с чем. Но скорее да, чем нет. Извини, мне надо привести себя в порядок. Ты как, выдержишь пару минут? Никого убивать не рванёшь?
— Выдержу, — угрюмо кивнул мужчина, садясь.
— Я вроде тоже… немного успокоилась. Надолго ли?
И ушла в ближайшую свободную каюту. Ну, как ушла — уползла почти, настолько всё болело. Не сильно, зато везде. В комнате наскоро обтёрлась влажным полотенцем и закинула его в дезинфектор. Закрыв глаза, смахнула непрошеные слёзы. Идею дать волю эмоциям и пореветь задушила в зародыше. Может быть позже.
В душе царил полный раздрай. И стыдно, и горько и… томно. Несмотря ни на что, хотелось пойти к Уляню и повторить всё снова, даже если после этого сдохну. И нет, я не озабоченная извращенка. Это вожделение было навязано извне. Оно неправильное, не моё, хотя от того не менее реальное.
— Так, спокойно, — приказала самой себе. — Всё потом. Вот закончим с делами, тогда и…
Что «и» я и сама не знала, но додумать не посмела. Вместо этого заплела волосы, поправила одежду и на полусогнутых, норовящих подогнуться ногах, вернулась в рубку. Если начистоту, возбуждение всё же чуточку отступило, но рисковать не стоило.
— Как Мирта? — спросила деланно равнодушно, привалившись спиной к стене подальше от желейки.
— Нормально. Я её разбудил.
Сочувствовать сестре, не досмотревшей сладкий сон, не получалось. На сердце было горько и холодно, что не отменяло волнами накатывающего вожделения. Чужого, хорт его подери!
— Слушай, а ты можешь этих… психов опять выключить? — взмолилась я, снова начиная дышать часто и тяжело.
Одно из щупалец Уляня дёрнулось, опрокинув многострадальное кресло. Моё, потому что на своём, хоть и скособоченном, кое-как примостился желейка. Внешне спокойный как скала, если не считать редких, но метких ударов щупальцами по полу.
— Разве что насовсем, — процедил он недобро. — Не сдержусь ведь, убью.
— Ясно, — я поморщилась. — И как их в казематах не прибили? Это же невыносимо…
— Они их в стазисе держали, — не поворачивая головы, пояснил ках и, помедлив, спросил: — Соня, ты меня боишься?
— С чего бы это? — хмыкнула нервно.
— Ты не подходишь. Стоишь почти у дверей, словно готова чуть что бежать прочь, сломя голову.
— Ах, вот ты о чём. Нет. В данный момент я боюсь исключительно себя.
Показалось, желейка чуть расслабился и даже предложил:
— Если хочешь, могу запереть тебя в каюте. Одну.
— Угу. А если тебя снова переклинит на «уничтожить гадов»? Не то чтобы мне было их жаль, но секс безопасней.
— Ты так в этом уверена?
Ках молча встал, развернулся и замер, глядя выжидательно и требовательно. А я растерялась. Мало мне собственных дурных мыслей, ещё загадки какие-то. Чего он от меня добивается?
— Что? — не выдержала.
