Приготовил чай. Достал из пакета неожиданно мягкие пышки с сахарной пудрой. Конечно, я переспала с ним. Нужно пытаться начать новую жизнь, решила я. Пашка не вернется. Никто не возвращается из Америки – страны больших возможностей. А тоска меня заела. Мне нужно было выдавить из себя грустного человека, который прозябает в квартире с кошкой и призраком и лишь слышит звонкий смех прохожих тремя этажами ниже. И мне никто не говорил, что я красивая. Даже мама. А Игорь сказал. И пышки были вкусные.
На следующий день Игорь потащил меня в ночной клуб. Я напилась текилы и полезла танцевать на барную стойку, где уже отплясывали две пьяные девицы на огромных каблуках. Я танцевала, забыв обо всем, а Игорь стоял внизу и посылал мне воздушные поцелуи. Музыка была очень громкая, она ударяла в голову пушечным выстрелом, выбивая мозги, оставляя внутри лишь шум и ритм. В этом ритме я растворилась, стала легким перышком, которое парит в воздухе и заметно лишь на свету, поднимается к пыльному потолку, замирая там на доли секунды, и опускается вниз. Волны музыки уносили меня в космические дыры, где, наконец, не нужно было ни о чем думать.
Игорь ночевал у меня часто, мы смотрели триллеры, ели сладости. Иногда он вытаскивал меня на вечеринки к его друзьям, где всегда было неспокойно и пьяно. После таких ночей я возвращалась домой с ощущением грязи на теле. В душных квартирах всегда кого-то тошнило в туалете, сигаретный дым проедал вещи, кожу и плоть до самых атомов, отчего мне казалось, что я сама стала синим пеплом. Студенты орали песни, целовались, разбивали бутылки, и я отчаянно веселилась, хотя меня уже через час тянуло домой, под старый абажур и плед. Но Игорь крепко держал за руку, чтобы я не сбежала, приобщая меня к всеобщей радости и угару. И не знаю даже, терпела я или пыталась научиться этому праздному образу жизни, но с каждым днем мне становилось очевиднее, что я чувствую себя чужой. От этой мысли подташнивало. Лишь тепло руки Игоря вселяло надежду, что, возможно, наступит то время, когда без внутреннего диалога и припрятанных в потайной карман мыслей я растворюсь в толпе танцующих и пьющих и мне будет действительно легко.
А потом он исчез. Через две недели молчания, первого сентября, я позвонила сама. Но он не ответил.
Учительница математики поставила мне двойку за невыполненное домашнее задание. Я сидела на кухне, перед дневником, глядя на алую цифру, раздумывая, как все это исправить. Мама пришла чуть раньше.
– Что случилось? Грустная?
– Двойку получила.
– О, а я тебе кофточку принесла! – мама развернула пакет и достала белоснежный свитер.
– Красивый, правда? Зоя Петровна отдала. Говорит, еще тебе вещей передаст. Дочка чуть старше тебя, – мама приложила свитер к моей груди. – Ты же исправишься, да?
– Да. Математику ненавижу!
Мама никогда не ругала меня за плохие оценки. К школе она относилась несерьезно, считая, что учителя редко бывают справедливыми. Она не проверяла мой дневник, не сидела со мной над домашними заданиями. Я честно старалась все делать сама. Учеба давалась легко, за исключением математики и физики.
В школе одноклассница Вика спросила меня, когда мы выбежали на переменке в туалет:
– Ну что? Ругали родители? – она сделала большие глаза.
– Нет, а за что? – я удивилась.
– За двойку, конечно, – Вика хлопнула ресницами. Она вчера схлопотала сразу несколько плохих оценок. – Смотри.
Вика опустила колготки, и я увидела ее ягодицы, окрашенные в кровавые полосы.
– Батя. Ремнем, – она цокнула языком и выбежала за дверь.
Весь день я не могла выкинуть Викину попу из головы. Как можно бить за плохие отметки?
Левка пришел ко мне вечером, притащил приставку. Мы играли, пока мама нас не прогнала. Если бы меня спросили, когда я была счастлива, я бы ответила: в тот момент, когда мы с другом, сидя на ковре перед телевизором, гоняли по экрану смешного усатого человечка.
– Тебя бьют родители?
– Ты что! Нет, конечно! – Левка вскинул кустистые брови. Стал таким смешным, что я засмеялась. Рассказала ему про Вику.
– Ну-у, – он почесал затылок. – Воспитательный момент такой. Вика все-таки не столь сознательный человек, как ты, – в свои двенадцать лет Лев был очень рассудительный. – Хотя, конечно, избивать собственную дочь – это чрезвычайные меры.
– Ты нормально выражаться можешь? – я толкнула его в бок.
– Я хочу стать философом, – Лев оставался невозмутимым.
– А я не знаю. Актрисой стану. В театр хочу. Там многолюдно.
Мама прогнала нас на улицу, хотела посмотреть телевизор. Мы с Левкой полезли на крышу. Высоты я боялась, но отказать другу не могла. Мы стояли почти у самого края. Мне казалось, сделай шаг – и можно будет оторваться от крыши, полететь туда, вдаль, за деревья, над пятиэтажками и детской площадкой. Меня немного шатало и манило к краю.
– Боишься?
– Да, – я не желала глупо храбриться.
