Длинный коридор, бледно-серая штукатурка стен и свет ламп. Я брела по нему, иногда изо всей силы наваливаясь одной рукой на стену, другой поддерживая живот, который от резкой боли падал вниз. Боль отступала, и я снова брела, и думалось мне, что вот так и выглядит путь после смерти. Мы просто медленными шагами ступаем в надежде выйти из этого коридора, свернуть на лестницу, что спускается вниз и заворачивает к двери. А там, за высоким проемом – улицы или, может, сад. А возможно, это тот самый больничный двор, где все мы в хлопковых штанах и легких бордовых халатах бродим среди деревянных лавок и кустарников, озираясь на высокое белое здание больницы, пытаясь разгадать, когда можно будет выписаться. И для кого-то – это рай, возможность остановиться, присесть под тенью клена, закурить, оглядываясь на соседа, раздумывая, заговорить что ли. А для иных – ад, легкий шум в ушах и дезориентация, привкус горьких таблеток на языке и ощущение, будто ты не пациент, не больной, а всего лишь мышь для экспериментов. Клетка, ток, скальпель, кусочек твердого сыра.
Врачи повезли ту женщину из душа. Они суетливо семенили ногами, толкая каталку. Вода капала на пол с ее длинных белесых волос, под бедрами – кровавое пятно. Она стонала.
– Ну, терпи уже! – врач сжала ее руку. А лицо испуганное. – Скоро, скоро!
Меня позвали в палату, и с удивлением я обнаружила, что в ней только я одна. Когда они успели? Почему я не заметила? С завистью думала об этих женщинах. Они уже лежат этажом выше и через несколько часов увидят лицо своего ребенка.
– Сердцебиение в порядке. Полежи, отдохни, через час-два и ты пойдешь.
Я схватилась за холодные поручни железной кровати. Палата была пуста, именно это было невыносимо. Лучше, когда не одна мечешься на сыром матрасе, комкая простыни, не одна стонешь в окно, в черничную ночь, подобно волчице, что изредка подает голос в черном густом лесу. Можно переглядываться и поддерживать друг друга взглядом, улыбаться сквозь слезы. Без слов, но невидимой рукой поглаживать по волосам, держись, девочка, еще немного. Это ради ребенка. А он, слышишь, не ори так, подумай, он скоро глазами на тебя так хлоп-хлоп, привет, мама. Смешной такой, сморщенный, словно апельсин. Зевнет. Ты заплачешь, я тебе говорю. Маленькие, они так смешно зевают. А потом не заметишь, а он ножками топ-топ, побежал, и ты за ним, закрывая ладонью острые углы. Видишь? Ты видишь это? Как бежит твой ребенок и с каждым днем его ступни все больше, а ты за ним, все меньше, тоньше, но невидимой нитью связаны вы…
– Вставай! Вставай, дурочка, хватит кричать! – врач схватила меня за локоть и потащила из палаты в родовый зал. От нее пахло солеными огурцами и селедкой. Другая, полная, с пышной мягкой грудью, что упиралась мне в бок, шептала тихо:
– Сейчас, маленькая, сейчас.
Они затолкнули меня на кресло. Широко растянув ноги в разные стороны, чувствуя, как еще немного, и из меня выползет на свет ребенок, я подумала лишь об одном: «Отчего так унизительно это все?» Что дает эта боль? Почему не придумал Господь другого способа появления на свет ребенка? Ты лежишь, словно тряпка, кусок мяса, с раздвинутыми ногами, тебе ножами вспарывают живот, и нет той силы, чтобы не орать раненой медведицей в сухое безжизненное пространство больницы. А между ног – акушерка, пальцами плоть раздвигает, кричит на тебя – тужься, тужься! Сосуды лопаются на лице и в глазницах. Поднимаешься на лопатках и воздух – в себя.
Оглянулась в надежде увидеть маму. Но ее здесь не было. Никогда она не любила больницы.
Кровать, стол, умывальник, стул. Одна в больничной палате. Это хорошо. За стенкой в крике разрывался ребенок. А чуть дальше – еще один. Не было ничего прекрасней этих звуков. На улице уже светлело. И вдалеке редкий прохожий шел по своим делам. Еще несколько часов, и город наполнится людьми, автомобилями, шелестом, голосами. Еще несколько минут, и мне привезут ребенка.
Стукнула дверь, и медсестра вкатила кювез. Аккуратно завернутый в белую пеленку, на меня глазел мой малыш. Он пытался издавать звуки, получалась «кря-кря»… Тихонько, опасаясь сломать хрупкое тельце, я взяла его на руки. Медсестра вышла, пообещав вернуться через двадцать минут.
Обернувшись, за окном я увидела маму. Она, прильнув лицом к стеклу, растворяясь наполовину в его прозрачном блеске, пыталась спросить у меня: «Кто?»
– Девочка, мама, девочка.
Она покачала головой. Грустно смотрела на мои руки, обнимающие тонкую фигурку, которая тихо кряхтела, смешно надувая губки. Я пыталась поймать мамин взгляд, поделиться с ней вновь обретенным чувством, но она ускользала от меня.
Я взглянула на свою девочку. Она притихла.
– Я теперь не одна, – прошептала я. Мама стукнула по стеклу. Она стала махать мне рукой и исчезать, медленно тая в воздухе, словно сигаретный дым.
