Страшные истории Сандайла полностью

– Но зачем? – спрашивает Фэлкон, выказывая неподдельную озадаченность. – Я и сам могу научить вас всему, что нужно знать.

– Это совсем другое, – продолжает Джек. Я предостерегающе кладу руку ей на плечо, твердое как скала. Она сжала кулаки, ее мышцы судорожно напряжены. – Мы хотим бывать в других местах. Почему нам нельзя хотя бы КУДА-ТО поехать? Так нечестно! Я хочу ходить в обычную школу и жить обычной жизнью.

Не знаю, что Джек подразумевает под обычной жизнью. У меня представлений о ней тоже нет. Что же касается школы, то единственным известным нам примером является Бингли-Холл, только вот насчет его обычности у меня есть сомнения.

Фэлкон мрачнеет лицом.

– Я старался дать вам не школу, а образование, – говорит он, – это гораздо лучше. И мне жаль, что этого вам оказалось недостаточно.

– Тебе нравится, когда вокруг тебя куча людей, – тихо произносит Джек, подпуская в голос яда, – правда, Фэлкон? Жаждешь, чтобы тебя все хвалили, говорили, какой ты хороший и добрый. Для тебя это что-то вроде небольшой страны, в которой ты избран президентом. А нас ты не хочешь отпускать, потому что от нашего присутствия тебе здесь хорошо.

С этими словами она хватает камень и с силой его швыряет. Пролетев мимо Фэлкона, тот попадает в одну из опор беседки. В синее небо взлетает сосновая щепка, оставляя на дереве свежий бледный скол.

– Джек! – полным ужаса голосом восклицаю я.

– Нет-нет, Роб, пусть выразит все, что у нее накопилось, – произносит Фэлкон и обращается к Джек: – Ты злишься, моя дорогая. Ну что ж, так тому и быть. Выпусти из себя пар.

Сестра буравит его взглядом, и, клянусь, я взаправду вижу, как ее кожа сочится гневом, как мираж над песком. Через несколько мгновений она начинает плакать – громко некрасиво всхлипывает, скалит зубы, растягивает губы в гримасе боли.

Фэлкон обнимает ее за плечи, она тут же сдувается, льнет к нему и говорит:

– Прости.

– Ничего.

По мере того как он гладит ее по голове, она постепенно успокаивается.

– Этим утром никаких рутинных обязанностей, договорились? Пойди лучше займись чем-нибудь приятным, чтобы с пользой провести время.

Эту фразу Мия и Фэлкон повторяют нам без конца, хотя я даже не знаю, что она означает. Когда Фэлкон гладит Джек по щеке, та вздрагивает и отстраняется.

– И еще одно, будьте добрее к Мии.

От того, что Фэлкон запретил нам школу, я чувствую в душе огромное облегчение. Всегда существовала жуткая возможность, что он посчитает это нашим общим решением.

На Великую Жертву Павел притаскивает сразу несколько охапок можжевеловых веток. Они потрескивают и шкворчат в костре, распространяя в ночи едкий запах. Сам он вертит в пальцах кусок бечевки, то завязывая ее узлом, то развязывая опять. Похоже, хочет что-то сказать, но в этот момент встает Мия. На ее серьезном лице пляшут огненные отблески. Джек в испуге с силой сжимает мою руку. Слово Мия берет, пожалуй, лишь раз в год. Неизменно бросает в огонь один и тот же предмет и тем самым только портит вечер, ведь нам становится ее жаль.

– Я оставила с ним в доме Алицию, – произносит она, – знала, какой он, но все равно оставила. Хотела напрочь позабыть о своем былом «я».

Мия вытаскивает из кармана кусок белой ткани, пропитанной маслом мяты. Мы явственно улавливаем его аромат, даже сидя по другую сторону от костра. Промасленная тряпка летит в огонь и воспламеняется, разбрызгивая во все стороны искры, как фейерверк.

– Это его запах, – шепчет она, – он прилип к нему когда-то раз и навсегда.

Фэлкон обнимает Мию за плечи и говорит:

– Спасибо, ты поведала нам свою правду.

Джек неслышно прыскает в накрытые одеялом коленки – едва громче выдоха, но я все равно знаю, что это презрение. Как знает, по всей видимости, и Фэлкон, который в этот момент бросает в нашу сторону суровый взгляд, что случается совсем не часто. От несправедливости меня жаркой волной накрывает возмущение. Я ведь ничего не сделала!

– Спасибо, Мия, – срывается с моих губ шепот. Фэлкон кивает.

Под одеялом рука Джек украдкой заползает в мою. Мия по ту сторону костра плачет. Павел кладет ей на спину руку и, хотя ничего не говорит, его глаза мокрые от слез.

Вскоре после этого мы все встаем и отправляемся спать. Когда жертву приносит Мия, вечер обычно заканчивается быстро. Это всегда ставит на нем точку. Платком она жертвует, сколько я себя помню, но он, похоже, никогда не сгорает раз и навсегда.

Потом, лежа в теплом розовом свете, Джек тянется со своей кровати ко мне и берет мою руку. Потом двумя ладонями прижимает ее к груди – меня к своему сердцу. Вспомнив, что она вчера сделала с моим пальцем, я пытаюсь ее отнять, но, когда она говорит, в ее голосе слышится немыслимая печаль.

– Как думаешь, каково это? Я имею в виду платок.

Знаю, то, что случилось с Мией и ее сестрой, называется совсем иначе. Но нужное слово слишком грубое, длинное и, казалось бы, ничего не значит. «Платок» же символизирует аспекты, доступные нашему пониманию. Печаль Мии, ее боль.

– Не знаю, – отвечаю я, а сама вся дрожу.