Сандайл пустеет на глазах. Парни и девчонки из престижных частных школ разъезжаются по домам. В глазах Мии и Фэлкона явственно читается предательство. Они пригласили к себе умных и, главное,
Фэлкон с Мией просиживают с нами долгие часы, спрашивая, что мы чувствуем, и без конца заводят разговор о взрослении. Эти их попытки выглядят противно и странно. Но по большей части направлены на Джек. «Вот и хорошо!» – говорю себе я.
Мы наблюдаем за ним из окна галереи. Щенок койота лежит на столе, быстро вздымая и опуская бока. Лежит без сознания, но кажется, будто бежит. Глаза Фэлкона над хирургической маской сосредоточенны и серьезны. Жужжит пила. В нос даже через стекло бьет запах костной пыли. Эту часть я ненавижу больше всего. Хочу взять Джек за руку, но она отодвигает ее, погрузившись в раздумья. Стоит рядом, всего в паре дюймов от меня, но у меня такое ощущение, словно нас разделяет не одна миля.
Мия готовит желтовато-серую нашлепку на череп, которая защитит койота от инфекций и пыли. Фэлкон вживляет в центры наслаждения собачьего мозга электроды. Мия заливает отверстие стерильной замазкой, чтобы спрятать под ней жилки проводов. Потом его закутывают в одеяло и ставят капельницу с витаминами. Фэлкон наносит на широкое прозрачное ухо синюю татуировку с изображением цифр. Теперь койот проходит у нас под номером Тридцать Один. Они на каталке отвозят его в послеоперационную палату.
Вещам можно ужасаться, но при этом принимать их. А иначе как вообще жить?
За ужином я думаю о щенке койота. Стол накрыт под палисандром, с неба на нас взирают пустынные звезды. Воображение рисует, как он лежит в холодной, сверкающей металлом палате, всеми брошенный и забытый, натужно вздымая бока, – словно бежит от судьбы, которая его уже догнала.
«Я постараюсь сделать так, чтобы у тебя все было хорошо, – безмолвно обещаю ему я, – ты будешь в полной безопасности».
– Джек… – говорит Мия.
Та даже не поднимает глаз, ковыряя вилкой в тарелке с рисом и бобами. После того как ее вернули сюда, она почти ничего не ест. Бродит по Сандайлу, как одна из тех собак-призраков, которые ей грезились. Я знаю, что Фэлкон и Мия говорят о ней по ночам. Лежу без сна, прислушиваясь к их тихому шепоту. Понять, о чем идет речь, особо не могу, но ее имя звучит снова и снова.
– Джек, – повторяет Мия, – завтра утром мы с Фэлконом приступаем к работе над койотом. Его надо подсоединить.
В таком деле, как подсоединение, Фэлкон чувствует себя в своей стихии. После этой процедуры мозг пса успокаивается и приобретает восприимчивость, чтобы принять Мию и свору.
– Мы думаем, вам пора более активно подключиться ко всему, что здесь происходит. Как насчет того, чтобы завтра влиться в наши ряды?
На ее лице читается надежда.
– Мы могли бы подсоединить его к тебе. В определенном смысле это то же самое, что иметь собаку.
– Хорошо, – отвечает Джек, пожимая плечами.
От несправедливости этого решения у меня возникает чувство, будто меня полоснули чем-то острым по горлу. Он ведь мой, мой маленький дикий щенок.
– Мне казалось… – говорю я. – Мне казалось, что…
Но тут же умолкаю, видя, что на меня никто не обращает внимания. Все смотрят на Джек, втянутые в водоворот неистовой грозы, бушующей вокруг нее в последнее время.
– Но он ведь мой, – говорю я, – вы мне обещали…
Иметь близнеца не всегда хорошо. Иногда ты знаешь то, чего совсем не хочется. Например, как сейчас – Джек прекрасно понимает, как мне больно, и я это вижу. Как вижу и то, что ей это нравится.
